Александр Авдюгин

                                                                                              А МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ?

Панихида Троицкой субботы окончилась. Разобрали прихожанки с прихожанами свои поминальные кануны, поклонились уже закрытым
царским вратам и торопливо разошлись к грядущему празднику готовиться. Троица хоть и непонятна для многих, но торжество великое,
испокон веков день знаковый и радостный.
Валентина, устало вздыхая, сидела на своем видавшем виды стульчике в церковной лавке. Да и как не устать? С раннего утра записки
поминальные, свечи разнокалиберные и из года в год повторяющийся вопрос о разнице между поминанием на проскомидии и на самой
Литургии. Свои-то, постоянные, знают премудрости эти, а вот те, которые не часто хождением в церковь себя утруждают, смотрят
недоуменно и математику приходскую с трудом понимают.
Отдыхает глава лавки приходской на скамеечке и планы планирует: «Сейчас передохну маленько, и пойдем с детишками батюшкиными
веток наломаем да травы пахучей накосим. Храм к празднику украсим. До всенощной еще и домой сбегать смогу, по хозяйству
управиться…»
Распланировала все Валентина, куда какую ветку зеленую в храме пристроить, как снопик травяной связать, на который священник книгу с
молитвами Троицкими положит, когда, стоя на коленках, читать их будет. Все ясно, понятно, известно и радостно. Да и как не радоваться?
Только на Троицу так храм украшают. Аромат от чабреца, мяты, травы всяческой, когда с ладаном кадильным перемешается,
удивительный и неповторимый. В прошлом году мальчонка местный у бабушки своей спрашивал:
– Ба, а в раю тоже так пахнет?
Пора уже идти. Пересиливая усталость, поднялась Валентина, но тут дверь церковная приоткрылась, и изначально в ней
материализовалась женская голова с обильно накрашенными губами.
– Вы работаете?
– Да, – ответила Валентина, – работаем.
– Вот хорошо, а то я к вам никак не дойду: все некогда.
Голова преобразовалась в дородную женскую фигуру – издали лет средних, но когда подошла поближе, средние года
трансформировались в предпенсионные.
– Скажите, а у вас крестики серебряные есть?
– Есть.
– А можно посмотреть?
Валентина вынула из-под стекла обтянутую бархатной тканью прямоугольную фанерку, которая лет десять использовалась в алтаре в
качестве подставки для просфор, а теперь стала держателем драгоценностей. На черной мохнатой плоскости в три ряда располагались
нательные крестики различных видов и размеров.
Женщина, которую Валентина тут же нарекла «дамочкой», внимательно осмотрела каждое изделие, даже пальцами все потрогала. Затем
последовал стандартный вопрос, с серебром связанный:
– А они не темнеют?
– Нет, не темнеют, – ответствовала Валентина.
Дамочка скептически усмехнулась и продолжила:
– Да знаю я, что они на тех темнеют, у кого грехов много.
– Глупости это, – возразила Валентина.
– Как это глупости? – резко встрепенулась дамочка. – Вы же в церкви работаете и таких элементарных вещей не знаете!
Валентина решила не возражать, тем более что процесс осмотра и выбора крестика затягивался, а трава с ветками оставались в поле и
лесопосадке.
Крестик был выбран. Глава церковной лавки облегченно вздохнула.
Рано обрадовалась. Последовало неожиданное:
– А цепочки серебряные у вас есть?
– Есть, – выдохнула Валентина.
– А можно посмотреть?
Валентина со вздохом достала иную «плоскость» в бархатном облачении, на которой покоилось полтора десятка разнокалиберных
цепочек. Последовал неторопливый выбор, причем дамочка решила почти каждую примерить и недовольно отвергла весь ассортимент,
потому что те, которые ей нравились, на могучей шее превращались в драгоценный удавливающий обруч, а длинные прятались в
расщелине пышной груди.
Без комментариев не обошлось.
– Мне надо, чтобы крестик все видели, – рассуждала дамочка, – а здесь или маленькие, или длинные. А укоротить нельзя?
– Нельзя, – кротко ответила Валентина.
– Безобразие, – констатировала дамочка, отодвигая от себя набор цепочек.
У входа в храм уже почти полчаса ожидали тетю Валю двое батюшкиных ребятишек. Они собрались помогать украшать к Троице храм и
теперь раз за разом с призывными взглядами заходили в церковь.
В кои веки Валентина была не рада потенциальному покупателю и даже возликовала в душе, когда дама, рассчитавшись за крестик,
начала укладывать его в сумку.
– Я скоро выйду, – крикнула Валентина ребятишкам и тут же осеклась.
Дамочка обратила свой взгляд на полки церковной лавки, где расположились многочисленные разноликие иконы. После неторопливого
осмотра последовал вопрос:
– Скажите, а у вас икона Девы Марии есть?
– Есть… – обреченно ответила Валентина.
– А можно посмотреть?
– Так смотрите! – сдерживая раздражение, промолвила Валентина. – Вот «Казанская», вот «Донская», вот «Всех скорбящих Радость», вот
«Смоленская»…
– Это все Дева Мария? – скептически спросила привередливая покупательница.
– Да, эти все и другие на этой полке стоящие – образы Божией Матери.
– Милочка, я ведь у вас прошу икону Девы Марии, а вы мне Мать Бога предлагаете, – возмутилась дама. – Если нету, так и скажите, что нету.
Здесь Валентина не выдержала и минут пять втолковывала пришедшей, что Дева Мария и Богородица есть одно и то же.
Дама внимательно слушала и даже руками всплескивала, а по окончании катехизаторского спича Валентины выдала сакральный и
удивленный возглас:
– Да не может быть! А можно посмотреть? – и дама указала на весь Богородичный ряд.
Валентина уже ничего не сказала, она с невесть откуда взявшимся тоскливым безразличием снимала с полки иконы Божией Матери.
Выбор был длительный, с рассматриванием, расспросами, репликами и комментариями.
Помощники Валентины куда-то убежали, часы церковные неумолимо доказывали, что времени на визит домой у работника церковной
лавки уже не осталось, а храм терпеливо ожидал Троицких зеленых украшений.
Покупательница, перебрав более дюжины икон, остановила свой выбор на образе «Умиление».
– Вот. Эту возьму, – протянула она икону Валентине и добавила: – Эта больше всего на Деву похожа. Без Ребенка на руках, по крайней
мере.
Валентина молча отсчитала сдачу, проводила дамочку горестным взглядом и, как и три часа назад, устало присела на старенькую
приходскую скамеечку.
Слов не было. Мыслей и времени тоже.
Во время этой православной нирваны церковная дверь вновь приоткрылась и в храм заглянул отец настоятель. Не только заглянул, но
еще и спросил:
– А можно посмотреть, как вы храм украсили?..

                                                                                                    
  АНЧУТКА

В кладовке было темно, пахло топленым молоком, сушеными яблоками и вишней. В углу скреблась мышь. По всей видимости, дорогу себе
в рядом расположенный курятник прокладывала. Свет лишь тонкой полоской просачивался из-под закрытой двери, а вверху, над нашими
мальчишескими головами – сплошная густая пугающая темень. Мы вдвоем с братом Шуркой, затаившись, ожидали, когда Наташка, моя
сестра двоюродная, а Шуркина родная, придет ведро молочное на место поставить. Ей уже по возрасту полагалось в обед на луг идти,
корову доить, и она вот-вот должна вернуться.
Наташка, по нашему разумению, вредная девка. Обо всех наших делах и секретах бабке или дядьке Васе, отцу своему и Шуркиному,
рассказывала и вечно за нами следила. Вот и решили мы ее напугать, чтобы неповадно было…
Дверь, скрипя древними петлями, отворилась, от резкого света мы с братом зажмурились, но всё же хором во всю мочь заорали. Я
кричал: «А-а-а-а!», Шурка вопил: «У-у-у!». Глаза наши, солнечными бликами ослепленные, пока еще ничего не видели, но уши услышали.
Правда, не то, чего хотелось.
Упало и громко затарахтело уроненное ведро, а затем раздался громкий бабушкин вскрик:
– Ох, божечки!
Шурка успел проскочить неповрежденным между бабушкой и дверью, я же хороший подзатыльник схлопотал, как и возглас: «Штоб тебя
анчутка стрескал, ишь как напужал!» – только ко мне относился.
Куда бежать, было ясно и понятно. Сад заканчивался колхозным терновником, где у нас с братом было «секретное место». Там с Шуркой
и встретились. Сначала обсуждали, как бы бабку уговорить, чтобы дядьке Ваське ничего не рассказала, и пришли к выводу, что вдвоем
сходим на покаяние. Бабушка любила, когда мы после очередного озорства представали пред ней с понурыми головами и говорили: «Ба,
мы покаяться пришли».
Да оно и понятно, почему любила. Она ведь Богу молиться раньше ходила, а сейчас, когда вокруг ни одного храма не осталось, ей наши
«покаяния» с понурыми лицами, шмыганьем носами и обещаниями, что «никогда больше не будем», наверное, жизнь церковную
напоминали.
Когда вопрос предотвращения дядькиного возмездия был решен, как-то само собой об анчутке заговорили. Вернее, я у брата
разъяснения потребовал, кто это такой. Шурка – мальчишка деревенский, и он, в отличие от нас, городских, намного больше в этих делах
разбирается.
Оказывается, как мне брат объяснил, не надо путать анчуток домашних, водяных и полевых. Они все разные, есть очень злые, а есть
такие, которые ничего с тобой не сделают, только напугают.
– А злые – это какие? – спросил я Шурку.
– Водяные, – со знанием дела ответствовал брат. – Когда в речке купаешься и ногу свело, то это анчутка вцепился. Может и на дно утащить.
Это было действительно страшно, так как на речке мы пропадали целыми днями, но брат успокоил:
– Ты не боись, в нашей речке их нет.
– Это почему же? – не поверил я утверждению.
– У нас родники, откуда речка течет, все святые, и вода там святая, – со знанием дела объяснил брат, – а анчутки ее боятся.
– И полевых бояться не надо, – продолжил Шурка. – Их волки когда-то погоняли и пятки им все откусили, теперь они от всех убегают, кто по
полю идет. Наверное, думают, что это волки…
Долго мы еще с братом о «страшном» говорили, но животы уже урчали, а терна и яблок есть не хотелось – зеленые они еще. Да и со двора
запах шел манящий и дурманящий. На улице летняя печь была устроена, и бабушка на ней летом всегда обеды готовила. Наши
мальчишеские носы четко учуяли, что в данный момент она оладьи жарила. Так и представились пред глазами хрустящие оладушки со
сметаной да с молоком. Деваться некуда, крутись не крутись, сиди в «тайном месте» не сиди, а есть хочется. Надо идти с «покаянием».
Пошли…
Бабушка показалась нам сердитой. Предстали мы пред ней с понурыми головами, шмыгающими носами и даже с вытиранием сухих глаз
от так и не появившихся слез раскаяния.
Шурка, как старший и уже не первый раз побывавший в подобной ситуации, скороговоркой выдал:
– Ба, мы каяться пришли, ты нас прости, что напугали тебя, – а затем добавил мне непонятное: – грешники мы, бабушка, окаянные.
Что такое «грешники», да еще и «окаянные», для меня, городского мальчишки, было неясно и непонятно, но бабушкино лицо как-то сразу
изменилось, вся строгость перешла в ее всегдашнюю добрую улыбку.
Смахнула она тряпкой невидимую на скамейке пыль, заставила помыть в стоящей рядом бочке с водой руки и усадила за стол.
– Садитесь уже, грешники… Небось изголодались с утра.

***

Прошло много лет. Закончил я школу и решил поступать в университет. Я-то решил, а вот университет с моим решением не согласился,
заявил, что баллов экзаменационных, мною полученных, для него недостаточно. Зато армия тут же повестку прислала и безапелляционно
определила, что в ближайшие два года буду я в гимнастерке и сапогах армейских пребывать.
За несколько дней до отъезда на призывной пункт отправили меня родители в село – с бабушкой проститься: старенькая она уже стала,
болела много.
Когда старушка узнала, что призывают меня в войско советское, расстроилась, расплакалась.
– Ба, да не волнуйся ты. Всё нормально будет. Через два года вернусь и сразу приеду. Оладушки мне опять спечешь.
– Да нет, онучок, – вздохнула бабушка, – уже не дождусь.
На мои уверения, что всё будет нормально, она внимания не обратила и неожиданно сказала:
– А я ведь пред тобой покаяться хочу!
– Предо мной? Это за что же? – удивился я.
– А помнишь, как я вас с Шуркой анчутками нарекла? Раз за разом теперь вспоминаю: как же я могла онуков родных словом таким
поганым обозвать? Ты уж прости меня, старую…

***

Больше сорока лет, как нет бабушки, а как встречу в рассказах, легендах или сказках «анчутку», так и вспоминаю и село, и Шурку, и оладьи
со сметаной, а больше всего – бабушку и ее покаяние.