Валерий Герасимчук

                                                                       ЗАПАХ НЕВОЗВРАТНОЙ ЮНОСТИ

Что-то новое, неуловимо и пронзительно знакомое парило в воздухе. Это было так удивительно и необычно, что я, не открывая глаз,
пытался, как всегда, представить воочию эту ситуацию.
Ранний час. Ничто не нарушает покой больничной палаты. Умиротворенное посапывание соседей, находящихся на пути к выздоровлению,
было обычно и уже привычно. Оба соседа-трудяги, люди с натруженными руками и умудренные житейским опытом. Один – хлебороб из
села недалеко от города, влюбленный в свою профессию и технику, работающую на урожай. Часами взахлеб рассказывал о работе,
посевах, усовершенствованиях, которые он придумывал и осуществлял, вспоминал товарищей-соперников по труду. Причем делал это так
искренне и увлеченно, что усомниться в рассказанном мог только бездушный человек. Второй – слесарь-инструментальщик
«сумасшедшего» разряда, с улыбкой понимания выслушивал хлебороба. Более неразговорчив, он, тем не менее, внутренне гордился
своей работой, считая ее не менее важной и более интересной для него.
Трудно было не согласиться с обоими. Каждого днем посещали жены, дети, внуки и внучки, кумовья, соседи, сотрудники. Это говорило о
том, что оба они – люди уважаемые и серьезные.
Мне же, человеку, случайно оказавшемуся в этой районной больнице, было очень интересно и познавательно наблюдать и выслушивать
их истории, радости и огорчения, успехи и неудачи. Создавалось впечатление, что к ним приходили не проведать в больнице, а получить
добрый совет и просто поговорить по душам.
Школа жизни. Живая школа жизни листала страницы книги бытия. Я, как журналист и публицист, упивался этими общениями, особо
отмечая для себя интересные моменты.
Четвертый в нашей палате – мужчина лет до сорока. Ни одного слова от него мы не услышали. Только тихие стоны и тяжелые по-
стариковски вздохи. Кто он – мы так и не узнали. По взглядам сестер и санитарок мы понимали, что они знают его. Их сочувственные
взгляды говорили о многом. И ни о чем.
Лечащий врач молча смотрел на него, молча уходил, низко опустив голову. Завеса таинственности и непонимания витала в углу, где стояла
его койка – почти рядом со входной дверью.
Представить ситуацию я так и не смог. Запах мешал сосредоточиться. Запах – такой необычный для больницы и такой давно забытый для
меня. Я открыл глаза. В окно палаты заглядывало ожидание наступающего дня, тихая прозрачность просыпающегося утра мягкой
мелодией просилась в окно.
Возле нашего тихого соседа молча сидела удивительно величественная в своей скорби женская фигура. И даже в этой трагической
ситуации силуэт ее выглядел не старческим и сгорбленным, а поразительно женственным и умиротворенным. И чем-то с трудом
уловимым, но до боли знакомым.
В палате стояла все та же тишина, и только скрип двери нарушил тишину, когда санитары увозили тело нашего уже бывшего соседа на
каталке.
Я мысленно молил уходящую женщину оглянуться, но в скорбном молчании она покинула палату. Место, где провел последние часы
жизни ее сын. То, что это был ее сын, не было никакого сомнения. Гнетущую тишину нарушал лишь скрип колес каталки и тихая, но
твердая, поступь матери.
Да, это была она. Это шагала моя юношеская любовь. Это была ее прекрасно-плавная походка, полная достоинства и ожидания. Это
была ее та же гордая осанка, уже утяжеленная годами. Это была ее величавая фигура, превратившая юную девушку в дородную матрону.
И запах. Ее запах, который нельзя было спутать ни с каким другим. Это был запах невозвратно-утерянной юности. И в этот момент
казалось, что этот запах сопровождал меня по жизни. До этого момента. И он вернулся ко мне, такой родной и любимый. Запах любимой
женщины.


Встречная, со вкусом одетая, гармонично сложенная пара среднего возраста внимательно смотрела в нашу сторону. Они всегда смотрели
в нашу сторону, когда мы встречались. Увидев нас, они молча, с улыбкой переглядывались. И с улыбкой уступая друг другу дорогу, мы
расходились – каждый в свою сторону.
Однажды я украдкой оглянулся и уловил взгляд мужчины, который лукаво подмигнул мне и, доверительно наклонившись к своей спутнице,
с улыбкой что-то ей шепнул.
Я посмотрел в дорогие, цвета спелой вишни с позолотой, глаза. Ее прекрасные, слегка на выкате глаза струились мягкой теплотой. Я
понял ее немой вопрос. Я научился читать ее взгляд почти сразу же после нашего знакомства. А она с удивительной легкостью читала мои
глаза с первой встречи. И поскольку наши взгляды и практически, и теоретически совпадали, нам было очень легко в нашем молчаливом
общении. Порой за вечер мы могли сказать руг другу десяток-другой слов. Достаточно было ощущать рядом любимого человека.
С педантичной пунктуальностью мы встречали эту пару. Практически в одно и то же время, в том же месте, в те же дни, когда я встречал и
провожал свое солнышко – два раза в неделю после окончания занятий на курсах иностранных языков.
«Мое солнышко» - так я называл ее в своих мыслях. Я знал, что она знает об этом своем имени. Я не знал, как в своих мыслях она
называет меня, потому что после слова «мой» она опускала веки и мне оставалось только гадать и надеяться, что все-таки когда-то веки
не опустятся и я прочитаю все до конца.
- Посмотри, как они похожи на нас, - говорила она. - Это же мы через 20-25 лет. Я не мог не согласиться. В их ухоженности, уверенности,
достоинстве, доверительности чувствовалась внимательная женская рука и твердая мужская воля. От этой пары веяло достатком и
согласием, любовью и верностью. Встречая их, мы как бы заглядывали в наше будущее. А они, думалось нам, в нашей паре видели свою
счастливую юность.
На третью зиму наши встречи неожиданно прекратились. Чем их отсутствие объяснялось – мы не могли знать. Но проходя место наших
встреч, мы неосознанно замедляли ход. И вроде бы ничего не произошло: все так же мерцали узорами звездные сети далеких галактик,
все так же в глазах встречных переливалась игра уличных фонарей, все так же текла широкая река людских судеб… Но чего-то не хватало,
что-то незримо близкое исчезло, оставив некую досаду и неутоленную жажду познанного счастья.
«Может, и мы будем встречать таких, как мы», - говорили ее глаза. На этот раз я не согласился. Мне хотелось до бесконечности продлить
наше нынешнее существование. Солнышко с благодарностью со мной соглашалась. И в такие моменты ее глаза были настолько
красноречивы и откровенны, что… Но четко прорисованные веки с густыми, с чернючим отливом ресницами, медленно опускались, как
бы закрывая вход в душу. И когда мы не встречали наших знакомых незнакомцев, ее взор был слегка растерян. Но досадность быстро
забывалась и уступала место наслаждению сиюминутием. И только в момент расставания, уже после последнего-последнего поцелуя, я
улавливал в глубине ее прекрасных глаз так понятную мне озабоченность.


Прошли года. После встречи с очередным издателем (а это была женщина и, кстати, тезка моего солнышка) я оказался в начале нашей
«солнечной дорожки» - как мы ее называли между собой. Я провожал свое солнышко домой. В ее дом, который не стал моим. И хотя
время наших прогулок не совпадало со временем нынешним, я решил один пройтись по «солнечной дорожке» до конца.
Густеющий свет надвигающегося вечера располагал к прогулке. Не знаю, как смотрели на меня встречающиеся, когда я тихо улыбался сам
себе, замечая и узнавая знакомые мелочи, на которые мы в свое время обращали внимание. Но все потускнело, постарело, обветшало. И
вместе с тем было узнаваемо и дорого. Встречалось много новых домов, более ухоженные скверики, более современные скамейки и
фонари. Запах невозвратной юности, увлажненный величавым и могучим Днепром, окутал меня незримой и прозрачной пеленой.
Вот почти то место, где мы встречали удивительную супружескую пару. Я остановился, но не оглянулся. Сердце напомнило о себе. Но
гнать от себя воспоминания уже не мог. Облокотившись о дерево, я пытался наладить дыхание.
- Сынок, помоги дедушке, видишь ему плохо, - услышал я голос женщины, явно озабоченной моим состоянием и своими кульками,
которые едва помещались в ее нежных, ухоженных руках. Ко мне подбежал мальчишка, взял за руку и молча посмотрел мне в глаза.
- Проведи меня, пожалуйста, в скверик до скамейки, - попросил я его. Сквер был наполовину заполнен. Я сел в глубине.
- Спасибо, сынок, за помощь, - поблагодарил я юношу.
- Дед, давай, держись, - улыбаясь, пожелал он мне и побежал к матери помогать нести кульки.
Моим соседом на лавочке оказался мужчина, который сидел в торце сидения с неестественно прямой спиной, с приподнятой головой, что
говорило о том, что взгляд его направлен вверх. Он слегка повернулся, приклонив спину к спинке скамейки. Что-то смутно знакомое
улавливалось в его прямой фигуре. И меня осенило: это был мой старый знакомый незнакомец из далекого, но так быстро
вспомнившегося юношества! Но теперь у него был потухший взгляд, во внешнем облике обветшалость и небритость (во время наших
вечерних встреч мне всегда импонировала его выбритость до синевы).
Я проследил за его взором. Он смотрел на балкон второго этажа дома через аллею сквера. На балконе стояла женщина, опрятно одетая
и аккуратно причесанная. Она смотрела неподвижно на мужа. Через какое-то время она наклонила голову вправо. И в тот же момент ее
муж, тяжело поднявшись и забрав сумку, тихой поступью усталого человека пошел домой.
- Эх, жаль соседушку, - послышалось сзади ворчание невесть откуда взявшейся старушенции с котенком на руках. Пушистому комочку было
уютно на руках бурчащей бабули. Тревожно вертя головой, котенок не пытался выбраться из ласковых рук, тихо мурлыча в ответ на нежные
поглаживания.
- Натерпелся, сердешный, - проворчала в очередной раз собеседница моя, хотя я не произнес ни слова.
- Что так? – спросил я ее, не столько приглашая к разговору, как надеясь приоткрыть тайну этой супружеской четы.
- Да, мается он со своей женой. Вот уже лет двадцать, а может и поболе, как она зачахла. И за что ему такое Божье наказание. Он все при
ней, все для нее. А чего так? Любовь? Да нет этой так называемой любви, - старуха тяжело вздохнула, что-то свое вспоминая. - А чего так?
Детей ему не родила, квартира ему от родителей досталась. Хоть бы кошку завели, что ли. А он все возле нее, возле нее. Вроде не было
рядом здоровых и красивых баб. Работу в институте преподавательскую променял на дворника – это чтобы все время быть рядом. Ночью
разгрузит машину с товаром в магазине и свежие продукты домой несет. Все ей. Правда и сыр, сметана для нее всегда с базара свежие.
Познакомился с хозяйками базарными. Узнали они о его несчастье – сыр, сметану, молоко, зелень всякую молодую прямо к дому
приносят, чтоб не уходил далеко от жены, благо базар рядом. А за что? За то, что дети этих молодок, поступая в институты и академии, у
них живут. Он им как бывший учитель помогает. И денег за это и за квартиру с них не берет. Я знаю точно – не берет. Сама слышала. А
ведь ее, болезную, лечить серьезно надо. И послал же Бог такой неудачнице такую…
В этот момент котенок лапками напомнил о себе. Отвлекшись, бабуля забыла обо мне и, что-то пришептывая котенку, засеменила в тот
же подъезд.
Глядя вслед желчной старушенции, я искренне пожалел этого человека, обойденного любовью.
- Женька! Давай тару, - внизу под балконом, где уже стояли оба – муж и жена, остановился мужик, явно идущий с рыбалки. Видимо, эта
операция была давно и до автоматизма отработана: на шпагате опускался бидончик и улов из садка перекочевывал в другую емкость.
- Завтра грибов принесу, - произнес рыбак и, не дождавшись слов благодарности, удалился с осознанием хорошо выполненной работы.
Супруги что-то говорили ему, но мне было плохо слышно.
- Приятного аппетита! – произнес рыбак и к моему удивлению не проследовал в подъезд и даже в этот дом, а, оглянувшись и увидев
подходящий к остановке троллейбус, старческой трусцой засеменил к трансферту.


Опять дела житейские позвали меня в дорогу. Уже возвращаясь назад домой, чтобы обработать и сдать редактору материал об итогах
поездки, от проводника вагона я услыхал название городка, где недавно, всего чуть больше месяца назад, лежал в больнице. Тогда,
отправляясь в очередную командировку, я не доехал до места назначения. Очередной приступ свалил меня в дороге. Поезд задержали
на вокзале в ожидании скорой помощи, которая и отвезла меня в больницу.
Мое воображение тут же включилось и, импульсивно схватив сумку, я сгреб в нее свои вещи и успел выйти из вагона на перрон. В тот раз я
не рассмотрел все вокруг. Сейчас же внимательно ознакомился с прекрасным вокзалом. Слегка перекусив в уютном ресторане, я
отправился в свой путь. Я еще сам не понял, почему я сошел с поезда, но я знал точно, куда мне идти и что делать.
Я его сразу нашел. Собственно искать-то и не пришлось. Возле сторожки он разговаривал с молодыми ребятами. Уставшие, но полные
сил, пересчитав деньги, ребята сели в машину и укатили по домам. Сквозь легкую алкогольную муть в его глазах начала пробиваться
трезвая заинтересованность. Что-то пробормотав шамкающими губами, еще раз взглянул на меня более трезвым взглядом и вдруг, как
будто что-то поняв, он резко двинулся в глубину кладбища, взмахом руки призывая меня за собой.
В это время посетителей почти нет. Уверенным шагом он вел меня к свежим захоронениям, среди которых своей ухоженностью и новыми
памятниками выделялся один участок. Издали эти два надгробия были очень идентичны. Тяжело опираясь и вздыхая, сторож опустился
на скамейку, которая как бы объединяла эти две могилы.
- Дочка, - сказал он тихо. - Непутевая, как и ее мать, - он говорил явно для меня. Ему, видимо, очень хотелось выговориться. Высказаться
для него было также необходимо, как утром похмелиться.
Он смотрел на девичий портрет обыкновенной простушки с очень грустными глазами. Я увидел, как он перевел глаза на соседний
памятник и как бы приглашал меня последовать за ним. Почему-то до боли резко запахло невозвратной юностью. Даже не надо было
искать в душе давно заросшие тропинки юношества. На памятнике мужчина смотрел в сторону своей соседки. Это были уже знакомые
черты мужского лица. До боли знакомые.
Читаю: фамилия – моя, имя – Евгений, отчество – мое…
- Мужик, ты че? Мужик, очнись, попей водички из холодильника, - сторож кладбища суетился возле меня, как наседка над выводком. Я
потихоньку приходил в себя. Я даже не заметил, когда он принес воду. Сквозь полусознательное состояние я слушал его неспешное
повествование.
- Где взялся этот парень – никто не знал, и где они с дочкой познакомились – тоже. Но когда она отходила и приходила в себя, он всегда
был рядом. Ухаживал, кормил, стирал, гладил. Ожив и отъевшись, она опять внезапно пропадала. И он в который раз бросался вслед за
ней. Искал месяц, другой. Находил, привозил домой. Ухаживал, кормил, стирал. За что такому парню досталась такая доля? Она гнала его.
Кричала: «Пропадешь со мной!». А он твердил: «Люблю». И вот. Сначала – она, теперь – он… Она – понятно от чего. А он – перегорел,
сгорел или что-то другое, не знаю.
Он замолчал. Слезы тонкими струйками спокойно направлялись к земле, как бы увлажняя засыхающую землю.
Я наконец-то заметил в своих руках четыре цветка, что мне дала уныло сидящая одинокая цветочница у входа на кладбище. Увидев меня,
вскочила, вручила мне четыре подвявших цветка, при этом что-то вспоминая о Боге, и, смешливо вихляя, направилась прочь.
- Ладно, - услыхал я тихое звучание его не совсем пропитого голоса. – Ладно, с ней все ясно. Но он? Почему он? Что сил, умения, воли,
веры во Всевышнего не хватило? Всего по отдельности или всего вместе? - Вытерев несвежим носовым платком следы слез, он
продолжил. – Ребята, да ты их выдел, что памятники сегодня ставили. С самого утра. Деньги мать его дала. На оба памятника Обещала
приехать. Просила смотреть за порядком. А как же не смотреть? Дочка как-никак… Да и Женька вроде не чужой мне был. Сколько лет
знаю его… Знал. Хороший парень был, правильный. А кто он тебе? А?
Что я мог ему ответить? Что так было угодно кому-то, чтобы мы с его матерью проплыли по реке жизни хоть и в одну сторону, но разными
берегами? Что присутствовал при последних часах жизни собственного сына, не зная, что это он?
Я положил по два цветка на каждое надгробие и посмотрел вслед удаляющемуся сторожу-свату. Он говорил с женщиной, рукой показывая
в мою сторону. Его еще довольно прямая и широкая спина скрывала почти всю фигуру его собеседницы, но я уже знал, я уже давно
(только покинув поезд) чувствовал ее запах. Ее неповторимый запах женщины. Запах моего солшныка.
Она тихо и молча присела рядом со мной, слегка касаясь плечом. Она молчала, она смотрела на портрет сына, на портрет невестки. Я
тоже любовался прекрасной работой местных умельцев. Разница в днях смерти – 45 дней. И 45 прожитых Женькой лет. 45 ненапрасно
прожитых лет. Все силы, всю душу Женька отдал спасению заблудшей души. И, как воин, пал на поле битвы.
- Тогда, в палате, я узнала тебя. Узнала и не поверила в такое совпадение. После всех мероприятий перед похоронами я зашла в
больницу за тобой, чтобы мы смогли провести в последний путь нашего сына, но дежурная сестра сказала, что у тебя случился опять
приступ, и за тобой приехала машина из редакции, и тебя увезли в Киев, к лучшим врачам. Но я надеялась на нашу встречу. Я несколько
раз видела тебя по телевизору, слушала твои выступления, читала твои материалы. Я должна была приехать завтра с утра. Но перед
обедом я почувствовала: надо ехать сегодня. И как Божье провидение – мы встретились. Почему я назвала сына Женькой? Я тоже
прошла не раз нашей «солнечной тропой», я встретила наших незнакомцев, узнала, как зовут мужчину. Я думаю, тебе не трудно
догадаться, как зовут его жену. Да, ее зовут так же, как и меня, - сказала она и рукой указала мне на портрет невестки.
- Столько совпадений не может быть так просто? Но ведь это так, - я был полностью растерян этим нашествием совпадений.
Она взглянула на меня своими темно вишневыми глазами с потускневшей позолотой. Ее такая непокорная челка мягко засеребрилась.
Она не красилась, она оставалась такой же естественной, как и много лет назад. Ее такие полные и всегда желанные губы окружила сеть
неизбежных морщинок. Ее теплые и ласковые руки плавно и уверенно совершали свою работу: поправить свои и мои цветы, заправить
заломившийся воротник и еще много-много мелких, но необходимых мелочей.
Да, это была она. Она сидела рядом. На ее, еще неогрубевшей, шее висело две цепочки. На одной я узнал крестик, который я ей подарил,
когда мы однажды зашли в церковь и в шутку попросили молодого священника как бы повенчать нас. Он с улыбкой воспринял наши слова,
прочитал какую-то молитву и, надев на нас эти крестики, сказал: «Считайте, что это ваши кольца. Мира и любви вам».
- Ну вот, Женчик, ты хотел, чтобы мы с папой были вместе. Мы вместе. Но без тебя.
- Нет! Нет, он всегда будет с нами. И мы будем рядом с тобой, Евгеша.
Я посмотрел в ее такие незабываемые, много говорящие глаза.
- А что, если ты останешься в этом городе? Где-то же есть внучка… Надо найти, забрать… - это я прочитал в ее глазах.
Как когда-то, мягко и ласково взяв меня под руку, она вместе с мной направилась к выходу. Как когда-то, мы молча переговаривались
взглядами.
- Уважаемые, - окликнул нас уже принявший очередную дозу сват-сторож, - вам, наверное, на ночь нужна квартира, так я…
Я не дал ему договорить.
- Тезка, - сказал я ему, - нам нужен дом, - я ощутил нежное и благодарное пожатие своей руки. - Нам нужен дом! – еще раз уверенно
сказал я.