Вадим Гордеев

                                                                             Чёрно-белая зима

Я просто стою у метро и смотрю, как метель закрашивает всё вокруг в белый цвет. Дома, деревья, скамейки на бульваре пухнут снеговыми
воротниками. Вечернюю темень раскромсал жёлтый свет витрин и троллейбусов. Сретенка еле ползёт в бензиновом перегаре. Люди
спешат с работы. Два милицейских сержанта с укороченными калашниковыми на плечах покупают в ларьке сигареты и «кока-колу».          
Я не рассчитал время и приехал слишком рано. Отсюда до нужного адреса минут пятнадцать ходу. Вслед за рыжей дублёнкой перебегаю
улицу на красный свет, сворачиваю в переулок. По нахоженной в неглубоком снегу тропинке мимо арок, подъездов, припаркованных
легковушек спускаюсь в сторону Трубной.Тихо, только скрипят мои шаги. Наконец переулок сполз к подъезду шестиэтажного доходного
дома. Тяжеловатая  эклектика с изразцами на фасаде напоминала о другой Москве, без метро и хрущёвок. Лестница с истёртыми
ступенями, старыми изогнутыми перилами. Бухнул сетчатой дверью лифта, поднялся на последний этаж. Выложенный коричневой и
жёлтой плиткой пол, бубнёж телевизора, запах жареной рыбы. Нахожу нужную дверь, давлю пальцем на кнопку звонка.
- Мы договаривались на шесть часов, - улыбаюсь немолодому мужику с быстрыми и какими-то беспокойными глазками.
- Да, да, проходите, мы вас ждём.
Квартира пахнет старой мебелью и пылью. В неряшливой прихожей громоздится здоровенный натюрморт Ильи Машкова с хорошо
знакомой жирной подписью в нижнем углу. Целое состояние рядом с вешалкой.
- Неожиданно,- киваю на натюрморт.
- Машков был дружен с  Наташиным  отцом. Третьяковка всё собирается купить, но мы не спешим продавать, - суетливо улыбался хозяин.
Я знал, что  папа хозяйки был довольно известным художником и сыном знаменитого московского архитектора.
Комната, куда меня проводил хозяин, была заставлена, завешена антиквариатом. Фальк, Мильман в простеньких рамах, зыбкие,
ускользающие акварели отца хозяйки. Целый угол пермогорских прялок, полыхающих фантазийными цветами, не то розами, не то
тюльпанами и конями, запряжёнными в возки и сани с лихими кучерами на облучке.
- Правда, какое чудо эти северные прялки?- вошла в комнату миловидная женщина с худым и каким-то выцветшим лицом.
- Отличные прясницы,- искренне соглашаюсь с хозяйкой.
- Сразу видно, что вы знаете Север. Только там бабушки ещё говорят «прясницы».
Вежливый разговор, приятные улыбки – мы пока принюхиваемся друг к другу.
В центре комнаты, под абажуром, стол с льняной скатертью. В центре старинная  хлебница. Хозяин принёс бледную варёную колбасу на
тарелке, открыл баночку сайры в масле, поставил бутылку водки, разложил хлеб.
- Пусть хлеб из булочной, но хлебница должна быть старинная, фарфоровая, лучше гарднеровская,- посмотрела на стол и перевела
взгляд на меня хозяйка.
- Ну, давайте за знакомство!
После нескольких рюмок водки стало как-то уютно и захотелось поговорить.
Хозяева оживились, раскраснелись, даже помолодели, и стали вспоминать, перебивая друг друга. Он трижды ставил чайник на плиту,
подливал кипятку в заварку. Она пододвигала ко мне вазочку с мятными пряниками.
- Когда мы только поженились с Наташей, решили поехать на Север. Надо же свою страну посмотреть. Помню иконы в вологодском
кремле, потом огромные стены с башнями Кирилловского монастыря. Тишина, никого, заходи-смотри. Я фотографировал, Наташа
рисовала. Потом она мне говорит: поехали в Ферапонтово смотреть фрески Дионисия. Вышли из автобуса километра за два, прямо в
поле. А оно всё цветёт - июль месяц. И кажется издалека, что монастырь будто парит над землёй. В храме прохладно, солнце
пробивается сквозь окна. Жаль, я почти не знал, кто написан на стенах. Вижу Христа, вижу Богоматерь и всё. Вышли на улицу, а там бельё
сохнет на верёвке, мальчишка играет на траве. Рядом село, озеро. Ну вот и стали мы с тех пор каждый год на Север ездить. Приедем куда-
нибудь, бараки, сараи,  в сельпо макароны и мыло. Думаешь: Господи, чего приехали в такую даль, чего дома в Москве не сиделось,а
потом как-то вдруг покажется из-за леса церковь или монастырь. Стоишь и смотришь на эти ржавые  купола без крестов, потом внутрь
зайдёшь, а там всё порушено. Постоишь, прислушаешься и кажется, что вокруг поют… Ну, мы люди не церковные, нас просто тянуло всё
это увидеть. Помню под Каргополем, стоит деревянная церковь в поле одна одинёшенька, вокруг ничего нет, мы зашли внутрь и луч
солнца, через выломанное окно, светит прямо  на разрубленную икону.
- А иконы когда собирать начали?- смотрю на хозяйку.
- Приехали мы в шестьдесят втором на Мезень в Кимжу.
Всё как всегда: я рисую, Юра снимает. И стали замечать, что за нами кто-то следит, и уж очень непрофессионально это делает. Какой-то
мужик с бородой. Юра на третий день подкараулил его у реки и спрашивает: что вы за нами всё время ходите? Тот смутился, стал
извиняться. Оказался местный батюшка, его недавно назначили, а до этого он на флоте служил, капитан третьего ранга, подводник. Он
нам потом рассказывал, как местных старух напугал, когда в деревню сплавился по реке на плоту в тельняшке под рясой. Оказался очень
хороший человек. Говорит: вижу вы издалека приехали, стариной интересуетесь, а у меня в церкви на чердаке икон много старинных
скопилось. Традиция такая была, когда человек умирал, родные иконы в церковь приносили, вот за два века их и набралось. Он потом  
привёл нас на чердак и говорит: берите всё, что понравится. Всё равно пропадут, а так ещё послужат. Мы спрашиваем, а из музея
приезжали? Были говорит, но давно очень, что-то в Ленинград забрали. Мы три дня на чердаке безвылазно провели в пыли, сидели
выбирали.
- Наташа у нас искусствовед, многих известных реставраторов знает, она и выбирала, а вечерами мы на них заклейки ставили, чтобы
краска не осыпалась. Не хотелось в Москву голые  доски привезти. Потом наши друзья реставраторы их привели в порядок.
- Пойдёмте посмотрите,- пригласила хозяйка.
Среди почти трёх десятков икон сразу бросился в глаза Никола семнадцатого века. По золотому фону иконописец разбросал васильки и
полевые гвоздики.
И ещё одна икона врезалась в память – Троица новозаветная с мужиковатым Саваофом  в валенках.
- Вы были в Кимже?- спросил хозяин.
- Прошлым летом с приятелем.
Я вспомнил северное лето, поле, покато убегавшее к деревне.
Старые избы, бревенчатую церковь с колокольней, заскорузлую на ветру реку. И над всем этим простором застиранное голубенькое небо.
Мы ходили от избы к избе, пока смешливая тётка с простым лицом не сказала: идите, робята, к Иван Аполлонычу вон в ту избу. В огороде
мы увидели помятого мужичка. Лицо испитое, щетина, синие глаза и добрая улыбка.
- Пойдёмте,- выслушал он нас с приятелем.
В избе на другом конце деревни стол, покрытый замурзанной клеёнкой, тусклый самовар с мятым боком, ходики на стене, мутные
бутылки у углу и чугунок на плите.
- Самовар-то завести сможете? Попьёте москвичи  чаю настоящего у нас.
На растопку самовара он принёс с повети треснувшую прялку с облезшим рисунком.
- Теперь вот только на растопку сгодится прясница,- прислонил он её к печке.
- Денег я с вас не возьму, живите так, робята, - на прощанье сказал Иван Аполлоныч.

Малиновая на закате Кимжа. Заколоченная церковь, рядом в траве гниёт брошенная лодка. Старуха у крыльца тяжело передвигает
больные ноги в обрезанных валенках. По изжованной колёсами улице идут домой коровы. Сзади стучит сапогами по деревянной
мостовой сосредоточенно-угрюмый пастух.В лодке у берега сидит бабка и удит рыбу. К концу лески привязана трёх литровая банка с
обмазанным хлебным мякишем  горлом.
- Бабушка? А как ты рыбу ловишь интересно!
- Обыкновенно, рыбёшка хлебушек-то объедает, и в банку сама заходит.
- Бабушка, а можно тебя сфотографировать?
- А на что тебе?
- На память.
- А вы из каких краёв будете?
- С Москвы?? Вот хлебца возьмите, робята, у нас скусный хлебушек-то пекут.
Вечер мы с приятелем просидели у самовара. Грузинский чай, заварной чайник со слегка отбитым носиком, бабкин хлеб....
- Как-то теплее жить, когда знаешь, что есть на свете такие люди, как эти северные старухи,- раскладывает хозяйка на столе чёрно-белые
фотографии мужа с усохшими старушечьими лицами. В своё время он сделал себе имя на русской провинции, выставлялся, ездил по
приглашению в Америку.
Хозяин плеснул остатки водки в рюмку и выпил сам с собой.
Помешиваю ложечкой остывший чай, слушаю, смотрю на хозяев, потом на картины  с прялками на стенах и квартира кажется мне какой-
то ненастоящей.Множество деталей никак не складываются в одно целое.
Потом они вспомнили, как из лесной часовни тащили через болото тяжеленную храмовую икону, испугавшись шумной компании туристов.
- Мы подумали, что они запросто могут сжечь часовню,- хозяин вынул сигарету из пачки, размял её пальцами, прикурил от зажигалки.
- Они были пьяные, вставила хозяйка,- мы их ещё у магазина видели. Знаете сколько таких часовен сожгли просто так. А теперь эту икону
хотят купить сразу два музея, ваш и вологодский.
- Ну, что скажете?
- Не часто встретишь такой сюжет,- внимательно разгдядываю написанную на толстых сосновых досках большую житийную икону
Александра Ошевенского.
- Да, икона очень редкая. Вот мы и решили, пусть музей купит.
Хозяева улыбаются мне на прощание. Он смотрит на жену, не моргая, каким-то нежным взглядом. Два давно немолодых человека,
изъеденных жизнью.Фотограф и искусствовед.

На улице подмораживало. Я подхватил горсть мягкого снега, поднёс ко рту, но есть, как в детстве, не стал. В подземном переходе у метро
пенсионер  коверкал на баяне «вальс бостон» Розенбаума, рядом стоял пьяненький парень, курил и внимательно слушал.