Альберт Камю
191
3 - 1960

                            
   НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Пьеса в трех действиях

Действующие лица
Марта
Мария
Мать
Ян
Старый слуга

Предисловие
«Недоразумение», бесспорно, пьеса мрачная. Она была написана в 1943 году, в окруженной и оккупированной стране, вдали от всего, что
я любил. Она окрашена в цвета изгнания. Но я не считаю, что она внушает безнадежность. У несчастья всего одно средство перебороть
самое себя, и это средство — трагизм. «Трагизм, — говорит Лоуренс, — должен быть чем-то вроде хорошего пинка под зад несчастью».
«Недоразумение», построенное на современном материале, подхватывает древнюю тему рока. Удалась ли такая перестановка — судить
публике. Но, прочтя эту трагедию, было бы неверно делать вывод, что она учит смириться с судьбой. Пьеса зовет к бунту, а кроме того,
может преподать урок искренности. Если человек стремится к признанию, ему нужно просто признаться, кто он такой. А если он хранит
молчание или лжет, ему суждено умирать в одиночку, и тогда все вокруг него обречено на несчастье. Если же он говорит правду, ему,
безусловно, тоже приходится умирать, но лишь после того, как он помог жить другим и самому себе.

А.
Действие первое

Полдень. Зала в гостинице, светлая и чистая. В обстановке ничего лишнего.
Сцена первая
Мать. Он вернется.
Марта. Он вам это сказал?
Мать. Да. Когда ты вышла.
Марта. Вернется один?
Мать. Не знаю.
Марта. Он богат?
Мать. О цене он не спрашивал.
Марта. Что ж, если богат, тем лучше. Но нужно еще, чтобы он был одинок.
Мать (устало). Одинок и богат, да-да. И нам надо будет опять приниматься за старое.
Марта. Конечно. Мы и примемся. И получим сполна за свой труд. (Пауза. Смотрит на мать.) Вы какая-то странная, мать. Я с трудом узнаю
вас последнее время.
Мать. Дочь моя, я устала, больше ничего. Мне хочется отдохнуть.
Марта. Я могу взять на себя работу по дому, которая еще осталась за вами. И вы сможете полностью распоряжаться своим временем.
Мать. Я не о таком отдыхе говорю. Нет, это просто мечта старой женщины. Я стремлюсь только к покою, к тому, чтобы хоть ненадолго
избавиться от забот. (Едва слышно смеется.) Это звучит глупо, Марта, но бывают вечера, когда я чувствую в себе чуть ли не склонность к
религии.
Марта. Вы еще не настолько одряхлели, чтобы думать об этом. У вас есть дела и поважнее.
Мать. Ты ведь понимаешь, что я шучу. Да и какая в этом беда? К концу жизни можно себе позволить немного расслабиться. Негоже быть
всегда сухарем, Марта, и вечно держать себя в узде, как это делаешь ты. Я знаю многих девушек, твоих сверстниц, у которых на уме одни
безрассудства.
Марта. Все их безрассудства — сущий пустяк по сравнению с нашими, вы это сами отлично знаете.
Мать. Не будем об этом.
Марта (медленно). Можно подумать, что некоторые слова обжигают теперь вам рот.
Мать. Почему это так тебя заботит? Я ведь не отказываюсь от наших дел. Что тут такого? Я только хотела сказать, что была бы рада
увидеть хоть раз, как ты улыбаешься.
Марта. Клянусь вам, это со мною бывает.
Мать. Я никогда не видела тебя улыбающейся.
Марта. Потому что я улыбаюсь у себя в комнате, когда бываю одна.
Мать (пристально вглядываясь в нее). Какое суровое у тебя лицо, Марта!
Марта (подходя ближе, спокойно). Значит, оно не нравится вам?
Мать (так же вглядываясь. После паузы). Нет, пожалуй, все-таки нравится.
Марта (возбужденно). Ах, мать! Когда мы накопим много денег и сможем покинуть эти убогие земли, когда позади останется и эта жалкая
гостиница, и этот пасмурный город, и мы забудем этот дождливый край, — в день, когда мы окажемся наконец перед морем, о котором я
столько мечтала, — в этот день вы увидите, что я улыбаюсь. Но нужны немалые деньги, чтобы жить безбедно у моря. Вот почему не надо
бояться слов. Вот ради чего нам нужно заняться человеком, который сейчас придет. Если он достаточно богат, моя свобода начнется,
быть может, с него. Он долго говорил с вами, мать?
Мать. Нет, фразы две, не больше.
Марта. Какой у него был вид, когда он просил у вас комнату?
Мать. Не знаю. Я плохо вижу и не рассмотрела его. Я по опыту знаю, что лучше на них не смотреть. Легче убивать тех, кого ты не знаешь.
(Пауза.) Ну вот, можешь радоваться, я не боюсь теперь слов.
Марта. Так оно лучше. Терпеть не могу недомолвок. Убийство есть убийство, надо знать, чего хочешь. И мне кажется, что вы тоже это
знали, что вы сами об этом подумали, когда ответили путнику.
Мать. Нет, об этом я не подумала. Я ответила по привычке.
Марта. По привычке? Но ведь удобные случаи выпадали так редко!
Мать. Конечно. Но привычка начинается уже со второго убийства. С первым убийством еще ничего не начинается, с ним только что-то
заканчивается. И потом, если удобные случаи выпадали и редко, они растягивались на долгие годы, и привычка укреплялась за счет
воспоминания. Да, привычка, это она заставила меня ответить, это она мне шепнула, чтобы я не глядела на этого человека, это она
подтвердила мне, что у него лицо жертвы.
Марта. Мать, его надо убить.
Мать (немного тише). Разумеется, его надо убить.
Марта. Вы как-то странно говорите об этом.
Мать. Я в самом деле устала, и мне бы хотелось, чтобы этот человек оказался последним. Ужасно утомительно — убивать. Мне все равно,
где я умру, возле моря или среди этих равнин, но я очень хочу, чтобы мы уехали отсюда вместе с тобой.
Марта. Мы уедем вместе отсюда, и это будет наш звездный час! Соберитесь с силами, мать, осталось сделать немногое. Вы ведь знаете,
речь даже не о том, чтобы его убивать. Он выпьет свой чай и уснет, и еще живого мы отнесем его к реке. Его отыщут не скоро, он прибьется
к плотине вместе с другими горемыками, кому в жизни тоже не повезло и кто с открытыми глазами бросается в воду. В тот день, когда мы с
вами смотрели, как чистят плотину, вы мне сами сказали, мать, что наши страдают меньше других и что жизнь еще более жестока, чем мы.
Так соберитесь же с силами, вы обретете желанный покой, и мы наконец убежим отсюда.
Мать. Да, я соберусь с силами. Иногда меня и вправду утешает мысль, что наши совсем не страдали. Это даже не убийство, а просто
вмешательство, небольшая помощь, которую мы оказываем незнакомым нам жизням. В самом деле, жизнь гораздо более жестока, чем
мы. Должно быть, потому-то мне и трудно считать себя виноватой.

Входит старый слуга. Он молча садится за конторкой. До конца сцены он ни разу не шевельнется.

Марта. В какой комнате мы его поселим?
Мать. Не важно в какой, лишь бы только не высоко.
Марта. Да, в последний раз мы намаялись из-за этих двух этажей. (Впервые за все время садится.) Мать, а правда, что там на пляжах
песок обжигает ноги?
Мать. Я никогда там не была, ты ведь знаешь. Но мне говорили, что солнце там сжигает все вокруг.
Марта. В одной книге я прочитала, что оно пожирает в человеке все, даже душу, и тело становится сверкающим, легким, но внутри пустым.
Мать. Об этом ты и мечтаешь, Марта?
Марта. Да, мне надоело все время носить в себе душу, я хочу найти поскорее страну, где солнце убивает сомнения и вопросы. Мой дом не
здесь.
Мать. Но прежде нам, увы, предстоит еще многое сделать. Если все сойдет благополучно, я, конечно, отправлюсь вместе с тобой. И все же
у меня нет ощущения, что это будет путь к моему дому. Когда ты стар, на земле уже нет жилища, где бы ждал тебя отдых; хорошо уже то, что
я сумела своими руками сложить из кирпичей этот жалкий, захламленный воспоминаниями дом, в котором мне иногда удается заснуть.
Было бы, однако, еще лучше, если бы вместе с забвением я обрела бы и сон. (Встает и направляется к двери.) Подготовь все, что нужно,
Марта. (Пауза.) Если это дело вообще стоит труда.
Марта смотрит ей вслед. Потом уходит в другую дверь.

Сцена вторая
Старый слуга идет к окну, замечает Яна и Марию и встает так, чтобы они его не увидели. Несколько секунд старик остается на сцене один.
Входит Ян. Он останавливается, оглядывает залу, замечает старика, стоящего у окна.

Ян. Есть тут кто-нибудь?
Старик глядит на него, идет через сцену и уходит.

Сцена третья
Входит Мария. Ян резко оборачивается.
Ян. Ты следила за мной.
Мария. Прости, но я не могла по-другому. Может быть, я сразу же и уйду. Но позволь мне увидеть место, где я тебя оставляю.
Ян. Сюда могут войти, и то, что я хочу сделать, окажется невозможным.
Мария. Тогда по крайней мере мы используем шанс: вдруг кто-то входит, и я делаю так, что тебя узнают, хоть ты этого и не хочешь.

Он отворачивается. Пауза.

Мария (оглядывая залу). Это здесь?
Ян. Да, это здесь. В эту дверь я ушел двадцать лет назад. Моя сестра была маленькой девочкой. Она играла в этом углу. Моя мать не
пришла обнять меня на прощание. Тогда мне казалось, что мне это безразлично.
Мария. Ян, я не могу поверить, что они тебя сейчас не узнали. Мать всегда узнаёт своего сына.
Ян. Она не видела меня двадцать лет. Я был подростком, можно сказать, ребенком. Мать постарела, зрение у нее ослабло. Я сам с
трудом ее узнал.
Мария (нетерпеливо). Все это я уже знаю: ты вошел, поздоровался, сел. И ничего вокруг не узнавал.
Ян. Моя память оказалась неточной. Женщины не проронили ни слова. Они подали мне пиво, когда я его заказал. Они на меня смотрели,
но меня не видели. Все получилось гораздо сложнее, чем я думал.
Мария. Ты прекрасно знаешь, что ничего сложного не было и что тебе достаточно было заговорить. В таких случаях говорят: «Это я» — и
все становится на свои места.
Ян. Да, конечно, но меня подвело воображение. В глубине души я все время надеялся, что они устроят пир по случаю возвращения
блудного сына, а мне подали пиво за мои же деньги. Я был так потрясен, что ничего не мог сказать.
Мария. Хватило бы одного только слова.
Ян. Я его не нашел. Но все это пустяки, мне некуда торопиться. Я пришел сюда, чтобы поделиться с ними своим богатством, а если смогу,
дать им счастье. Когда я узнал о смерти отца, я понял, что на мне — ответственность за этих женщин, а поняв это, я делаю то, что должен
делать. Но оказалось, возвратиться в свой дом вовсе не просто, и требуется время, чтобы посторонний стал сыном.
Мария. Но почему ты не объявил им о своем возвращении? Бывают обстоятельства, когда мы обязаны поступать, как все люди. Если
хочешь, чтобы тебя узнали, ты себя называешь, это же очевидно! А начнешь выдавать себя за кого-то другого — неизбежно все испортишь.
Как они могут не считать тебя посторонним, если ты ведешь себя в доме как посторонний? Нет, нет, это все ненормально.
Ян. Ну, полно, Мария, ничего ужасного не произошло. К тому же это на руку моим планам. Я смогу увидеть их со стороны. И мне будет легче
понять, как устроить их счастье. А позже я придумаю какой-нибудь способ, чтобы они узнали меня. Главное — найти нужное слово.
Мария. Есть один только способ: сделать так, как сделал бы каждый на твоем месте, — сказать: «Вот и я», а дальше пусть говорит твое
сердце.
Ян. Сердце — тоже вещь не очень простая.
Мария. Но слова у него простые. И было совсем не трудно сказать: «Я ваш сын, вот моя жена. Я жил с ней в стране, которую мы любили, в
краю моря и солнца. Но там я не был полностью счастлив и для полного счастья нуждаюсь сегодня в вас».
Ян. Это не так, Мария. Я в них не нуждаюсь, но я понял, что они, наверно, нуждаются во мне и что человек не должен жить в отрыве от
своих корней.

Пауза. Мария отворачивается.

Мария. Должно быть, ты прав, прости меня. Но мне повсюду чудится угроза — с первого часа, как я ступила на землю этой страны, где я
тщетно пытаюсь найти хотя бы одно счастливое лицо. Европа оказалась такой унылой! С той поры, как мы здесь, я уже не слышу твоего
смеха, да и сама начинаю на все смотреть с подозрением. О, зачем ты заставил меня покинуть мой край? Ян, уедем отсюда, нам не
видать здесь счастья.
Ян. Мы не за счастьем сюда явились. Счастье у нас есть.
Мария (с горячностью). Почему же нам не довольствоваться им?
Ян. Счастье — это не все, у каждого есть еще долг. Мой состоит в том, чтобы обрести свою мать, свою родину.

Мария делает движение к нему. Ян останавливает ее.
Слышатся шаги. Перед окном проходит старый слуга.

Ян. Сюда идут. Уходи, Мария, прошу тебя.
Мария. Но только не так. Так — невозможно.
Ян (шаги тем временем приближаются). Укройся вот здесь.

Подталкивает ее к задней двери.

Сцена четвертая
Задняя дверь открывается. Старик пересекает залу, не замечая Марии, и выходит в наружную дверь.
Ян. А теперь быстрей уходи. Видишь, фортуна на моей стороне.
Мария. Я хочу остаться. Я буду молча сидеть рядом и ждать, когда тебя узнают.
Ян. Нет, ты меня выдашь.

Она отворачивается, потом снова подходит к нему и смотрит в лицо.

Мария. Пять лет, как мы женаты, Ян.
Ян. Скоро пять лет.
Мария (опустив голову). В эту ночь мы впервые будем не вместе. (Он молчит, она опять глядит на него.) Я всегда в тебе все любила, даже
то, чего я не понимала, и, если говорить честно, мне и не хотелось, чтобы ты был другим. Я не из тех жен, которые перечат мужьям. Но тут
мне страшно, я боюсь одинокой постели, в которую ты выпроваживаешь меня, боюсь, когда ты меня покидаешь.
Ян. Ты не должна сомневаться в моей любви.
Мария. О, в ней я не сомневаюсь! Но, кроме твоей любви, у тебя еще есть твои мечты — или твой долг, что то же самое. Ты так часто от
меня ускользаешь. Как будто тебе надо от меня отдохнуть. А я не хочу от тебя отдыхать, и нынешний вечер (она с плачем бросается к
нему), нынешний вечер… я не вынесу его.
Ян (прижимая ее к себе). Это ребячество.
Мария. Конечно, ребячество. Но там мы с тобой были счастливы, и моя ли вина, если в этой стране вечера внушают мне страх. Не хочу,
чтобы ты оставлял меня одну.
Ян. Я оставлю тебя ненадолго. Пойми, Мария, я должен сдержать слово.
Мария. Какое слово?
Ян. Которое я дал себе в тот день, когда понял, что мать нуждается во мне.
Мария. Ты должен сдержать и другое слово.
Ян. Какое?
Мария. Которое ты дал мне в тот день, когда обещал жить со мной вместе.
Ян. Я надеюсь, что смогу все это примирить. Ведь то, о чем я тебя прошу, — такая малость. Пойми, это не каприз. Дай мне один вечер и
одну ночь, чтобы я попытался себе уяснить, на каком я свете, и лучше понял этих двух женщин, которых люблю, и узнал, как мне сделать их
счастливыми.
Мария (качая головой). Разлука всегда удручает того, кто по-настоящему любит.
Ян. Дикарка! Ты прекрасно знаешь, что я тебя по-настоящему люблю.
Мария. Нет, мужчины никогда не знают, как нужно любить. Они ничем не бывают довольны. Единственное, что они умеют, это витать в
облаках, придумывать себе все время новые обязанности и долги, стремиться на поиски новых стран и новых жилищ. Но мы, женщины,
знаем, что в любви ничего нельзя откладывать на завтра, нужно делить с любимым ложе, крепко держаться за руки, остерегаться разлук.
Когда любишь, ни о чем другом не мечтаешь.
Ян. Ну чего ты добиваешься? Речь идет лишь о том, чтобы я встретился с родной своей матерью, помог ей, сделал ее счастливой. А что до
моих мечтаний или моих обязанностей, нужно принимать их такими, каковы они есть. Без них я ничего бы не стоил, и ты сама бы меня
меньше любила, если б у меня их не было.
Мария (резко поворачивается к нему спиной). Я знаю, что твои доводы всегда один лучше другого и тебе ничего не стоит меня убедить. Но
я тебя больше не слушаю, я затыкаю уши, когда ты начинаешь говорить этим голосом. Я хорошо его знаю. Это голос твоего одиночества,
это не голос любви.
Ян (встает позади нее). Довольно об этом, Мария. Я хочу, чтобы ты меня оставила здесь одного. Мне нужно как следует во всем
разобраться. В этом нет ничего страшного, не такое уж большое дело — переночевать под одной крышей с собственной матерью.
Остальное решит Господь. Но Господу ведомо и то, что за всеми этими заботами я не забываю о тебе. Только не может человек быть
счастлив в изгнании или в забвении. Нельзя всегда быть посторонним. Я хочу вновь обрести свою родину, дать счастье всем, кого я люблю.
О дальнейшем я пока не задумываюсь.
Мария. Ты бы мог все это сделать, если бы заговорил с ними простым языком. А твой способ вряд ли хорош.
Ян. Он хорош, поскольку благодаря ему я узнаю, обманули меня мои мечты или нет.
Мария. Я от души желаю, чтобы они тебя не обманули и чтобы ты оказался прав. А у меня одна только мечта — о стране, где мы с тобой
были счастливы, и один только долг — ты.
Ян (прижимая ее к себе). Позволь мне пойти. Я найду в конечном счете слова, которые все уладят.
Мария (оттаивая). О, продолжай же и дальше мечтать. Ничто мне не страшно, если со мною твоя любовь! Обычно я не могу быть
несчастлива, когда я с тобой. Я набираюсь терпения, жду, когда ты устанешь витать в облаках, — тогда начинается мое время. А сегодня я
несчастлива лишь потому, что я уверена в твоей любви, а ты меня гонишь. Вот почему любовь мужчин надрывает нам сердце. Они не в
силах совладать с искушением отказаться от того, что им дорого.
Ян (берет ее лицо в ладони и улыбается). Это правда, Мария. Но посмотри на меня, мне не грозит никакая опасность. Я действую по своей
воле и с чистым сердцем. Ты на одну ночь вверяешь меня моей матери и сестре, это вовсе не так страшно.
Мария (отрываясь от него). Что ж, прощай, и да хранит тебя моя любовь. (Идет к двери и показывает ему свои пустые руки.) Гляди, у меня
ничего больше нет. Ты отправляешься на разведку и оставляешь меня в мучительном ожидании.

Она стоит в нерешительности. Потом уходит.

Сцена пятая
Ян садится. Входит старый слуга, оставляя дверь открытой, чтобы пропустить Марту, и выходит.

Ян. Добрый день. Я пришел по поводу комнаты.
Марта. Я знаю. Ее для вас готовят. Я должна записать вас в реестр.

Она идет за регистрационной книгой и возвращается.

Ян. У вас очень странный слуга.
Марта. К нам до сих пор никто еще не обращался с жалобой на него. Он всегда аккуратно выполняет все то, что ему положено выполнять.
Ян. О, это не жалоба. Просто он не похож на других, ничего больше. Он что, немой?
Марта. Нет, здесь другое.
Ян. Значит, он все же говорит?
Марта. Очень мало и только самое главное.
Ян. Во всяком случае, он как будто не слышит, что ему говорят.
Марта. Нельзя сказать, что совсем не слышит. Слышит, но плохо. Однако мне нужно записать вашу фамилию и имя.
Ян. Гашек, Карл.
Марта. Карл — и все?
Ян. И все.
Марта. Дата и место рождения?
Ян. Мне тридцать восемь лет.
Марта. Где вы родились?
Ян. В Богемии.
Марта. Ваша профессия?
Ян. У меня нет профессии.
Марта. Нужно быть или очень богатым, или очень бедным, чтобы жить, не имея в руках ремесла.
Ян (улыбается). Не могу сказать, что я очень беден, но в силу ряда причин меня это радует.
Марта (другим тоном). Вы, разумеется, чех?
Ян. Разумеется.
Марта. Ваше постоянное место жительства?
Ян. Богемия.
Марта. Вы и приехали оттуда?
Ян. Нет, я приехал из Африки. (Она как будто не понимает). С другой стороны моря.
Марта. Я знаю. (Пауза.) Вы туда ездите часто?
Ян. Довольно часто.
Марта (несколько мгновений грезит наяву, потом спохватывается). Куда вы направляетесь?
Ян. Не знаю. Это будет зависеть от целого ряда вещей.
Марта. Вы намереваетесь здесь остаться?
Ян. Не знаю. Смотря по тому, что я здесь найду.
Марта. Впрочем, это не имеет значения. Но никто вас не ждет?
Ян. Нет, в принципе никто.
Марта. Полагаю, у вас есть какой-нибудь документ?
Ян. Да, могу вам его предъявить.
Марта. Спасибо, не беспокойтесь. Мне достаточно указать, паспорт это или удостоверение личности.
Ян (колеблется). Паспорт. Вот он. Хотите взглянуть?

Она берет паспорт и собирается его прочесть, но в раме дверей возникает старый слуга.

Марта. Нет, я тебя не звала. (Старик выходит. Марта рассеянно возвращает Яну паспорт, так и не прочитав его.) Когда вы туда приезжаете,
вы живете у моря?
Ян. Да.

Она встает и как будто собирается закрыть тетрадь; потом, спохватившись, оставляет ее открытой.

Марта (неожиданно строго). Да, забыла! У вас есть семья?
Ян. Была. Но я давно покинул ее.
Марта. Нет, я хочу спросить — вы женаты?
Ян. Почему вы об этом спрашиваете? Ни в одной гостинице мне не задавали такого вопроса.
Марта. Он значится в вопроснике, который раздает нам администрация нашего кантона.
Ян. Очень странно. Да, я женат. Вы должны были, впрочем, заметить мое обручальное кольцо.
Марта. Я его не заметила. Можете ли вы дать мне адрес вашей жены?
Ян. Она осталась на родине.
Марта. Что ж, прекрасно. (Закрывает реестр.) Может быть, я предложу вам что-нибудь выпить, пока вам готовят комнату?
Ян. Нет, я лучше просто здесь подожду. Надеюсь, я вас не стесню.
Марта. Как вы можете меня стеснить? Эта зала для того и существует, чтобы принимать в ней клиентов.
Ян. Да, но когда клиент всего лишь один, он стесняет порою больше, чем толпа посетителей.
Марта (приводя залу в порядок). Отчего ж? Я думаю, вы не собираетесь морочить мне голову всякими глупостями. Я ничего не могу
предложить тем, кто приходит сюда позубоскалить. Это давно уже поняли в нашей округе. И вы скоро увидите, что остановились в
спокойной гостинице. Сюда мало кто заходит.
Ян. Вряд ли это способствует успеху в ваших делах.
Марта. Какую-то долю выручки мы на этом теряем, но зато обретаем покой. А покой никакими деньгами не купишь. К тому же один
хороший клиент куда лучше шумной компании. Хороший клиент — вот что, в сущности, нам нужно.
Ян. Но… (колеблется) но, должно быть, жизнь здесь у вас у обеих не слишком веселая. Вы не чувствуете себя одинокими?
Марта (резко поворачивается к нему лицом). Послушайте, я вижу, пора вас предостеречь. Так вот, войдя сюда, вы пользуетесь только
правами клиента. Пользуетесь ими в полной мере. Вы будете хорошо обслужены, и, могу вас заверить, вам не придется жаловаться на
наш прием. Но вам не следует беспокоиться по поводу нашего одиночества, равно как не стоит заботиться о том, чтобы нас не стеснить
или чтобы ваше появление в зале не застало нас врасплох. Вам предоставлено место клиента, располагайтесь в нем как можно удобнее,
оно ваше по праву. Но не выходите за эти рамки.
Ян. Прошу меня простить. Я хотел выразить вам свою симпатию, в мои намерения не входило вас сердить. Просто мне показалось, что мы
с вами не совсем посторонние друг другу люди.
Марта. Вижу, мне снова придется повторить вам, что речь вообще не о том, сержусь я или не сержусь. Мне кажется, вы упорно стремитесь
продолжать разговор в тоне, который явно вам не подходит, что я и пытаюсь вам показать. И делаю это, поверьте, без всякого
раздражения. Ведь нам обоим будет только на пользу, если ни вы, ни я не станем допускать фамильярности. Если же вы по-прежнему
намерены говорить языком, не подобающим клиенту, все решится довольно просто: мы откажемся вас принять. Но если вы, на что я
надеюсь, поймете, что две женщины, которые сдали вам комнату, ничуть не обязаны при этом допускать более близкие отношения с
вами, тогда все будет в полном порядке.
Ян. Ничуть в этом не сомневаюсь. С моей стороны было непростительно дерзко дать вам повод подумать, что я заблуждаюсь на сей счет.
Марта. Невелика беда. Не вы первый пытаетесь перейти на такой тон. Но я всегда выражаюсь достаточно ясно, чтобы с самого начала
исключить возможность ошибки.
Ян. Вы в самом деле выражаетесь ясно, и я признаю, что мне нечего больше сказать… пока что.
Марта. Почему нечего? Вам ничто не мешает перейти на язык наших клиентов.
Ян. Что же это за язык?
Марта. Большинство из них беседовали с нами о своих путешествиях, о политике — словом, обо всем, но только не обо мне и не о моей
матери. Именно об этом мы вас и просим. Бывало даже, некоторые нам рассказывали про свою собственную жизнь, про то, кто они такие.
Все это в порядке вещей. В круг обязанностей, за которые мы получаем деньги, входит в конечном счете и обязанность выслушивать
клиента. Но плата за пансион не может, разумеется, включать в себя обязанность хозяев гостиницы отвечать на вопросы клиентов. Моя
мать иногда отвечает — по причине своего полного безразличия, но я отказываюсь — из принципа. Если вы это хорошо себе уясните, мы
не только придем к согласию, но вы скоро обнаружите, что еще о многом можете нам рассказать и что человек получает порой
удовольствие оттого, что его кто-то слушает, когда он начинает говорить о себе.
Ян. К сожалению, я не умею интересно рассказывать о себе. Да это, впрочем, и ни к чему. Если я остановлюсь у вас на короткое время,
зачем вам знать обо мне? А если останусь надолго, у вас и без моих рассказов будет возможность понять, кто я такой.
Марта. Надеюсь только, что вы не станете таить на меня обиду за то, что я вам сейчас сказала. Я всегда считала полезным показывать
вещи такими, каковы они есть, и не могла позволить вам продолжать разговор в манере, которая в конце концов испортила бы наши
отношения. Мои слова продиктованы здравым смыслом. Поскольку до этого дня у нас не было ничего общего с вами, нет никаких
оснований и для того, чтобы между нами сразу возникла душевная близость.
Ян. Я уже все вам простил. В самом деле, я и сам знаю, что близость не возникает внезапно.

Входит мать.

Сцена шестая
Мать. Здравствуйте, сударь. Комната для вас готова.
Ян. Весьма вам благодарен, сударыня.

Мать садится.

Мать (Марте). Ты заполнила регистрационный лист?
Марта. Да.
Мать. Можно взглянуть? Прошу извинить меня, сударь, полиция на сей счет очень придирчива. Да вот, пожалуйста, моя дочь не указала
причину вашего прибытия — состояние здоровья, деловая цель или туристическая поездка.
Ян. Скорее всего речь здесь может идти о туризме.
Мать. Вероятно, из-за монастыря? О нашем монастыре говорят много хорошего.
Ян. Да, я об этом действительно слышал. Но мне захотелось еще раз увидеть край, который я некогда знал и о котором у меня
сохранились самые теплые воспоминания.
Марта. Вы тут жили?
Ян. Нет, но когда-то, очень давно, я случайно оказался здесь проездом. И не забыл об этом.
Мать. Но у нас ведь просто крохотная деревенька.
Ян. Конечно. Но мне она очень нравится. С первых минут я чувствую себя так, будто оказался в родном доме.
Мать. Вы собираетесь остаться надолго?
Ян. Не знаю. Это может, наверно, показаться странным. Но я в самом деле не знаю. Чтобы где-то остаться, нужны серьезные поводы,
нужно, чтобы отыскались друзья, чтобы какие-то люди питали к вам нежные чувства. Без этого нет никаких причин оставаться именно
здесь, а не в любом другом месте. И поскольку трудно заранее знать, как тебя примут, вполне естественно, что мне и самому неизвестно,
как я поступлю.
Марта. Все это не слишком понятно.
Ян. Да, но я не умею объяснить вам понятнее.
Мать. Помилуйте, да вам здесь все быстро наскучит.
Ян. Нет, у меня верное сердце, и я быстро могу все вспомнить — если представится случай.
Марта (с раздражением). Сердце тут ни при чем.
Ян (как будто не слышит; обращаясь к матери). У вас очень утомленный вид. Стало быть, вы давно поселились в этой гостинице?
Мать. С той поры прошли годы и годы. Столько лет утекло, что я уж больше не знаю, когда это все началось, и даже забыла, какой тогда я
была. А это моя дочь.
Марта. Мать, вам незачем толковать об этих вещах.
Мать. Ты права, Марта.
Ян (очень живо). Почему же? Я очень хорошо понимаю ваши чувства, сударыня. Чувства, к которым человек приходит в конце долгой
жизни, наполненной непрерывным трудом. Но может быть, все бы переменилось, будь вам оказана поддержка, какую надлежит
оказывать всякой женщине, поддержка сильной мужской руки.
Мать. Ах, когда-то она поддерживала меня, но работы было все равно слишком много. Мы с мужем едва с ней справлялись. У нас даже не
было времени друг о друге подумать, и мне кажется, я забыла о нем еще до того, как он умер.
Ян. Да, мне понятно все это. Но… (на мгновение он в нерешительности замолкает)… но если бы руку помощи протянул вам сын… уж его-
то, наверно, вы не забыли?
Марта. Мать, нам еще многое надо сделать.
Мать. Сын! Ах, я очень старая женщина! Старые женщины разучаются любить даже сына! Сердце, сударь, дряхлеет.
Ян. Это правда. Но я знаю, что сын никогда не может забыть.
Марта (встает между ними; решительно). Сын, который вошел бы сюда, был бы здесь встречен точно так же, как и всякий другой клиент: с
доброжелательным равнодушием. Все, кого мы у себя принимали, с этим свыкались. Они оплачивали стоимость комнаты и получали ключ
от нее. О своем сердце они не рассуждали. (Пауза.) Это облегчало нам нашу работу.
Мать. Довольно об этом.
Ян (размышляя). И надолго они у вас оставались?
Марта. Некоторые очень надолго. Мы делали все необходимое, чтобы они остались. Другие же, те, что были не слишком богаты, съезжали
на следующий день. Для них мы не делали ничего.
Ян. У меня много денег, и я желаю задержаться в этой гостинице на какое-то время, если вы готовы меня принять. Забыл вам сказать, что
мог бы оплатить все заранее.
Мать. О, нам нужно другое!
Марта. Если вы богаты, это хорошо. Только не говорите больше о своем сердце. Ему мы ничем не можем помочь. Еще немного, и я
попросила бы вас уйти, настолько утомил меня ваш тон. Возьмите свой ключ, удостоверьтесь, что комната устраивает вас. Но знайте, что
вы находитесь в доме, который не обладает никакими средствами для помощи сердцу. Слишком много томительных лет пролетело над
этой захолустной деревней и над нами. Они постепенно выстудили этот дом. Они отняли у нас охоту к сочувствию. Еще раз говорю вам, вы
не найдете здесь ничего, что походило бы на задушевность. Вы найдете здесь только то, что мы всегда припасаем для своих постояльцев,
а то, что мы припасаем для них, не имеет ничего общего с порывами сердца. Берите ваш ключ (протягивает ему ключ) и не забывайте: мы
принимаем вас лишь ради выгоды, спокойно и тихо. И если мы оставим вас у себя надолго, это будет тоже сделано ради выгоды — и тоже
спокойно и тихо.

Он берет ключ, она выходит, он смотрит ей вслед.

Мать. Не обращайте внимания, сударь. И впрямь есть сюжеты, которые всегда были ей ненавистны. (Она встает, и он хочет ей помочь.) Не
надо, мой сын, я не калека. Взгляните на эти руки, они еще сильные. Они могли бы поддерживать ноги мужчины. (Пауза. Он смотрит на
ключ.) Это из-за моих слов вы задумались?
Ян. Нет, простите меня. Я их даже почти не слышал. Но почему вы назвали меня «мой сын»?
Мать. О, я весьма смущена. Поверьте, это не было фамильярностью с моей стороны. Я просто неудачно выразилась.
Ян. Понимаю. (Пауза.) Могу ли я подняться в свою комнату?
Мать. Ступайте, сударь. Наш старый слуга ждет вас в коридоре. (Он смотрит на нее. Он хочет все ей сказать.) Вам что-нибудь нужно?
Ян (в нерешительности). Нет, сударыня. Но… я благодарен вам за радушный прием.

Сцена седьмая
Мать одна. Она снова садится, кладет руки на стол и смотрит на них.

Мать. Зачем было говорить ему про свои руки? А ведь если бы он на них посмотрел, он, возможно бы, понял, о чем ему толковала Марта.
Он бы понял, он бы ушел. Но он не понимает. Он хочет умереть. А я бы одного лишь хотела: чтобы он ушел, и тогда я могла бы еще вечером
лечь и уснуть. Слишком стара! Я слишком стара, чтобы снова сцеплять свои руки у него на лодыжках и не давать его телу раскачиваться,
пока мы будем нести его по этой долгой дороге, ведущей к реке. Я слишком стара для последнего усилия, которое потребуется от меня,
чтобы бросить его в воду, после чего я буду стоять с повисшими, как плети, руками и, ловя ртом воздух, стоять со сведенными мышцами, не
имея даже сил вытереть с лица воду, когда она плеснет на берег под тяжестью спящего человека. Я слишком стара! Да полно мне, полно!
Жертва просто отборная! Ей-то я и отдам свой собственный сон, ночной сон, о котором я так мечтала. И это…

Входит порывисто Марта.

Сцена восьмая
Марта. О чем вы опять размечтались? Вы забыли, что нам еще надо многое сделать?
Мать. Я думала об этом человеке. А вернее сказать, о себе.
Марта. Лучше бы подумали о завтрашнем дне. Будьте благоразумны.
Мать. Узнаю словечко твоего отца, Марта. Но мне хотелось бы верить, что сегодня в последний раз нам нужно заботиться о благоразумии.
Как странно! Твой отец говорил мне про благоразумие, чтобы развеять свой страх перед жандармом, а ты употребляешь его словечко,
чтобы развеять желание быть честной, которое вдруг неожиданно нашло на меня.
Марта. То, что вы называете желанием быть честной, не что иное, как просто желание спать. Отложите усталость на завтра, а там
расслабляйтесь себе на здоровье.
Мать. Я знаю, что ты права. Но все же признайся, что этот путешественник не похож на других.
Марта. Да, он слишком рассеян, слишком подчеркивает свое простодушие. Во что превратится мир, если приговоренные к смерти начнут
поверять палачам свои сердечные горести? В этом есть что-то порочное. Кроме того, меня раздражает его болтливость. Я хочу положить
этому конец.
Мать. Вот тут-то как раз и есть что-то порочное. Раньше мы не вкладывали в нашу работу ни гнева, ни сострадания; мы действовали с
полным равнодушием. Сегодня я устала, а ты раздражена. И если обстоятельства складываются неблагоприятно, нужно ли так
упорствовать и лезть на рожон ради того, чтобы добыть еще немного денег?
Марта. Нет, не ради денег, а ради того, чтобы навсегда забыть эту страну, и ради дома у моря. Если вы просто устали от своей жизни, то
лично мне до смерти надоел этот угрюмый горизонт, я чувствую, что не смогу здесь прожить и месяцем дольше. Мы обе сыты по горло этой
гостиницей. Но вам, женщине старой, хотелось бы только закрыть глаза и обо всем забыть. А у меня в сердце еще живы желания моих
двадцати лет, я хочу сделать так, чтобы можно было навсегда отсюда уйти, даже если для этого надо еще глубже погрязнуть в той самой
жизни, которую мы хотим забыть и отринуть. И вы должны мне в этом помочь, ибо вы моя мать, вы произвели меня на свет в стране серых
туч, а не на залитой солнцем земле!
Мать. Не знаю, Марта, быть может, для меня было бы даже лучше оказаться забытой, как забыл меня твой брат, чем слушать разговоры в
таком тоне.
Марта. Вы прекрасно знаете, что я не хотела вас огорчить. (После паузы, с горячностью.) Что я делала бы, если б вас не было рядом, чем
бы я стала вдали от вас? Уж я-то, во всяком случае, вас не могла бы забыть, и если под бременем этой жизни я не оказываю вам порой
должного уважения, прошу вас, простите меня.
Мать. Ты хорошая дочь, и я вполне могу себе представить, что старую женщину бывает трудно понять. Но, пользуясь случаем, я хочу
наконец сказать тебе, что я вот уже час безуспешно пытаюсь тебе сказать: только не в этот вечер…
Марта. Как! Ждать до завтра? Вам отлично известно, что мы никогда так не делали, что нельзя оставлять ему время повидаться с людьми
и что нужно действовать незамедлительно, пока он тут, под рукой.
Мать. Не знаю, не знаю. Но только не в этот вечер. Дадим ему эту ночь. Предоставим ему отсрочку. Быть может, благодаря ему мы
спасемся.
Марта. Мы как раз все и делаем ради этого, чтобы спастись. Ваши речи просто смешны. Вам можно надеяться лишь на одно:
потрудившись как следует в сегодняшний вечер, получить потом право спокойно ycнуть.
Мать. Когда я говорила «спастись», я именно это имела в виду: уснуть.
Марта. Тогда, клянусь вам, спасение в наших руках. Мать, нам нужно решиться. Это будет нынешним вечером — или не будет уже никогда.

Занавес

Действие второе

Сцена первая
Гостиничный номер. В комнату начинают вползать сумерки. Ян смотрит в окно.

Ян. Мария права, это тяжелый час. (Пауза.) Что она сейчас делает, о чем думает у себя в номере, со стесненным сердцем, с сухими
глазами, съежившись в кресле? Там, у нас, вечера — это всегда обещание счастья. А здесь все наоборот… (Оглядывает комнату.) Ну, ну,
не надо, моя тревога беспочвенна. Человек должен знать, чего хочет. В этой комнате будет все решено.

Внезапный стук в дверь. Входит Марта.

Марта. Сударь, надеюсь, я не потревожила вас. Я хотела сменить вам полотенца и воду.
Ян. Я полагал, что все уже сделано.
Марта. Нет, наш старый слуга иногда довольно забывчив.
Ян. Не имеет значения. Но я теперь уже боюсь вам сказать, что вы ничуть меня не потревожили.
Марта. Почему?
Ян. Я не уверен, что это будет соответствовать нашему уговору.
Марта. Теперь вы сами видите, что не можете ответить, как все люди.
Ян (улыбаясь). Я непременно привыкну. Дайте мне какое-то время.
Марта (работая). Вы скоро уйдете отсюда. У вас не будет времени уже ни на что. (Он отворачивается и смотрит в окно. Она внимательно
глядит на него. Он по-прежнему стоит к ней спиной. Она говорит, продолжая работать.) Я сожалею, сударь, что эта комната не обладает
удобствами, на которые вы, должно быть, рассчитывали.
Ян. Она чистая, это самое главное. Впрочем, вы недавно ее переделали, правда?
Марта. Да. Как вы это заметили?
Ян. По некоторым мелочам.
Марта. Во всяком случае, многие постояльцы жаловались на отсутствие водопровода, и, честно говоря, их нельзя за это винить. Мы давно
собирались повесить и лампочку над кроватью. Тем, кто читает в постели, не слишком приятно вставать, когда надо выключить свет.
Ян (поворачиваясь к ней). Да, в самом деле, а я и не заметил. Но это не столь уж большая беда.
Марта. Вы очень неприхотливы. Я рада, что недостатки нашей гостиницы, а их здесь довольно много, вас не трогают. Я знаю немало
людей, для кого все эти неудобства послужили поводом отсюда сбежать.
Ян. Позвольте мне вам сказать, несмотря на наш уговор, что вы поступаете довольно странно. Мне, право же, кажется, что в амплуа
владельцев гостиницы не входит реклама изъянов собственного заведения. Можно подумать, будто вы стараетесь убедить меня отсюда
уйти.
Марта. Это не входит в мои намерения. (Приняв решение.) Но моя мать и я, мы в самом деле долго колебались, принимать ли вас.
Ян. Во всяком случае, я мог заметить, что вы не прилагали слишком больших усилий, чтобы меня удержать. Но мне непонятно почему. В
моей платежеспособности вы можете не сомневаться, и, как мне кажется, я не произвожу впечатление человека, чья совесть отягощена
злодеяниями.
Марта. Нет, дело не в этом. На злоумышленника вы не похожи. Здесь причина в другом. Нам нужно покинуть эту гостиницу, и с недавнего
времени мы чуть ли не каждый день собираемся закрыть наконец наше заведение и начать готовиться к отъезду. Это довольно легко:
клиенты у нас появляются редко. Но только с вашим приходом мы окончательно поняли, как чужда нам теперь мысль заниматься
прежним своим ремеслом.
Ян. Значит, вы бы хотели, чтоб я ушел?
Марта. Я вам уже сказала, мы обе колеблемся, и колеблюсь главным образом я. Все, в сущности, зависит от меня, а я так и не знаю, на что
мне решиться.
Ян. Я не хочу быть вам в тягость; прошу вас, не забывайте об этом; я поступлю так, как вы захотите. Должен, однако, сказать, что меня бы
устроило остаться еще на один-два дня. У меня есть дела, которые, прежде чем снова отправиться в путь, мне надо уладить, и я надеюсь
найти у вас мир и покой, в которых я так нуждаюсь.
Марта. Поверьте, ваше желание мне понятно, и, если вы хотите, я еще немного подумаю. (Пауза. Делает неуверенный шаг к двери.) Значит,
вы снова вернетесь в страну, из которой вы к нам приехали?
Ян. Очень возможно.
Марта. И это прекрасная страна, ведь правда?
Ян (смотрит в окно). Да, это прекрасная страна.
Марта. Говорят, в тех краях есть совсем пустынные пляжи?
Ян. Да, это верно. Ничто не напоминает там о присутствии человека. Ранним утром можно увидеть на песке следы, оставленные лапами
морских птиц. Это единственные признаки жизни. А вечера там…

Он умолкает.

Марта (мягко). А вечера там, сударь?
Ян. Они переворачивают вам душу. Да, это прекрасная страна.
Марта (с новой интонацией). Я про нее часто думала. Мне говорили о ней путешественники, и, что могла, я про нее прочитала. Часто, вот
так, как сегодня, в самый разгар здешней унылой весны, я думаю о тамошнем море и о цветах. (Пауза, потом глухо.) И эти картины делают
меня слепой ко всему, что меня здесь окружает.

Он внимательно на нее смотрит, тихо садится перед ней.

Ян. Мне это понятно. Весна там хватает тебя за сердце, тысячи цветов распускаются над белыми стенами. Стоит хотя бы час погулять по
холмам, окружающим город, и в складках своей одежды ты приносишь медвяные запахи желтых роз.

Она тоже садится.

Марта. Удивительно! А то, что мы здесь называем весной, это всего одна роза да две почки, которые проклюнулись в монастырском саду.
(Презрительно.) Чего, однако, вполне достаточно, чтобы местные жители пришли в сильное возбуждение. Но их сердце похоже на эту
чахлую розу. Под дуновением более сильным они увядают. Они имеют весну, которую заслужили.
Ян. Вы не совсем справедливы. Ибо у вас бывает еще и осень.
Марта. При чем тут осень?
Ян. Вторая весна, когда все листья словно превращаются в цветы. (В упор глядит на нее.) Быть может, то же произойдет и с людьми, и вы
увидите, как они расцветают. Вам только нужно помочь им своим терпением.
Марта. У меня уже истощились все запасы терпения в этой Европе, где осень напяливает на себя маску весны, а от весны отдает нищетой.
Но я с радостью думаю про ту, про другую страну, где лето испепеляет все живое, где зимним дождем затопляются города и где, наконец,
вещи представляют собой то, что они в самом деле собой представляют.

Пауза. Он глядит на нее с возрастающим интересом. Она замечает это и резко встает.

Марта. Почему вы так смотрите на меня?
Ян. Прошу меня простить, но поскольку мы сейчас оставили в стороне параграфы нашего уговора, я могу вам вот что сказать: мне кажется,
вы впервые заговорили со мной человеческим языком.
Марта (с необузданной силой). Вы наверняка ошибаетесь. Но даже если то, что вы сказали, было бы верно, у вас нет никаких причин этому
радоваться. То человеческое, что во мне еще есть, — оно далеко не самое лучшее. То человеческое, что во мне еще есть, — это то, чего я
хочу, а чтобы добиться того, чего я хочу, я все на своем пути уничтожу.
Ян (улыбаясь). Вашу неистовость можно понять. Мне нечего ее бояться, поскольку я на вашем пути не препятствие. Ничто не побуждает
меня противиться вашим желаниям.
Марта. У вас нет никаких оснований противиться им, это верно. Но точно так же у вас нет оснований идти им навстречу, а это в некоторых
случаях ускоряет ход событий.
Ян. Но кто вам сказал, что у меня нет оснований идти им навстречу?
Марта. Мой здравый смысл и мое намерение держать вас в стороне от моих замыслов.
Ян. Если я правильно понял, вот мы и вернулись к тем же параграфам нашего уговора.
Марта. Да, и мы неправильно поступили, когда от них отошли, теперь вы сами в этом убедились. И все же я вам благодарна, что вы
рассказали мне о краях, где вы побывали, и я прошу меня извинить, что я отняла у вас время. (Она уже у двери.)
Должна вам, однако, сказать, что лично для меня это время не прошло даром. Оно пробудило во мне желания, которые, быть может,
дремали. Если вам действительно нужно здесь задержаться, вы, сами о том не подозревая, выиграли свое дело. Я уже почти решила
просить вас уйти, но видите, вы обратились к моим человеческим чувствам, и теперь мне желательно, чтобы вы остались. Мое
пристрастие к морю и к солнечным берегам в конечном счете взяло верх.

Он молча смотрит на нее.

Ян (медленно). Вы изъясняетесь очень странно. Но я останусь у вас, если вы мне разрешите и если ваша матушка тоже не станет против
этого возражать.
Марта. Моя матушка не может обладать желаниями столь же властными, как мои, это естественно. Поэтому у нее нет тех оснований,
которые есть у меня, чтобы желать вашего присутствия здесь. Ее тяга к морю и к диким пляжам не так уж сильна, чтобы она согласилась
вас здесь оставить. Это основание имеет цену лишь для меня. Но в то же время у нее нет сколько-нибудь серьезных причин мне
противиться, и этого достаточно, чтобы вопрос был улажен.
Ян. Насколько я понимаю, одна из вас готова принять меня из корысти, а другая — из равнодушия?
Марта. Может ли путешественник требовать большего?

Она открывает дверь.

Ян. Значит, мне нужно всему этому радоваться. Но вы, я надеюсь, понимаете, что здесь мне все кажется необычным — и язык, и люди.
Этот дом в самом деле какой-то странный.
Марта. Может быть, это происходит потому, что вы сами ведете себя в нем странно.

Она уходит.

Сцена вторая
Ян (глядя на дверь). Может быть, в самом деле… (Подходит к кровати и садится на нее.) Но при виде этой девушки мне одного только
хочется — уйти, обрести поскорее Марию и снова почувствовать себя счастливым. Все получается как-то глупо. Что я вообще тут делаю? Но
нет, на мне лежит ответственность за мать и сестру. Я их слишком надолго забыл. (Встает.) Да, в этой комнате все решится.
Но как в ней холодно! Я уже ничего тут не узнаю, все переделано заново. Она похожа теперь на все гостиничные номера в чужих городах,
куда каждую ночь приходят одинокие мужчины. Я тоже изведал такое. Мне казалось тогда, что я непременно должен найти там ответ на
свои вопросы. Возможно, я получу его здесь. (Смотрит в окно.) Небо хмурится. И опять она тут как тут, моя давняя тоска, она сидит у меня
где-то здесь, в глубине тела, как незажившая рана, и ноет при каждом моем движении. Я знаю ее имя. Это — боязнь вечного одиночества,
страх, что ответа нет и не будет. Да и кто тебе может ответить в гостиничном номере?

Он подходит к звонку. Колеблется, потом звонит. Никакого ответа. Несколько секунд тишина, потом шаги. Один удар в дверь. Дверь
распахивается. В ней возникает старый слуга. Он застыл неподвижно и молчит.

Ян. Нет-нет, ничего. Извините меня. Я только хотел узнать, отзовется ли кто-нибудь, работает ли звонок.

Старик глядит на него, потом затворяет дверь. Шаги удаляются.

Сцена третья
Ян. Звонок работает, но старик молчит. Это не ответ. (Глядит на небо.) Что же мне делать?

Два удара в дверь. Входит Марта с подносом в руках.

Сцена четвертая
Ян. Что это у вас?
Марта. Чай, который вы просили.
Ян. Я ничего не просил.
Марта. Да? Старик не расслышал. Он часто понимает лишь наполовину. (Ставит поднос на стол. Ян делает неопределенный жест.)
Должна ли я унести его обратно?
Ян. Нет-нет, напротив, я вам благодарен.

Она глядит на него и уходит.

Сцена пятая
Он берет чашку, смотрит на нее, ставит обратно на поднос.

Ян. Стакан пива, но за мои деньги; чашка чаю, но по ошибке. (Берет чашку и молча держит ее в руке. Потом говорит глухим голосом.) О мой
Боже! Помогите мне найти нужные слова или сделайте, Господи, так, чтобы я отказался от этой напрасной затеи и снова обрел любовь
Марии. И дайте мне тогда силу выбрать то, что я предпочту, и силу до конца держаться этого выбора. (Смеется.) Что ж, воздадим должное
пиршеству в честь возвращения блудного сына!

Пьет. Сильный стук в дверь.

Ян. Ну что там еще?

Дверь отворяется. Входит мать.

Сцена шестая
Мать. Простите, сударь, дочь мне сказала, что она подала вам чай.
Ян. Как видите.
Мать. Вы его выпили?
Ян. Да, но почему вы спрашиваете?
Мать. Извините меня, я хочу убрать поднос.
Ян (улыбается). Жаль, что мне пришлось вас побеспокоить.
Мать. Какое уж тут беспокойство. На самом-то деле этот чай предназначался не вам.
Ян. Ах вот, значит, как! Ваша дочь принесла мне его, хотя я ничего не заказывал.
Мать (с некоторой долей усталости). Да, именно так. Было бы, наверно, лучше…
Ян (удивленно). Поверьте, я весьма сожалею, но ваша дочь, несмотря ни на что, захотела мне его оставить, и я не подумал…
Мать. Я тоже об этом сожалею. Но вам не за что извиняться. Речь идет всего лишь о маленькой ошибке.

Она забирает поднос и собирается выйти.

Ян. Сударыня!
Мать. Слушаю вас.
Ян. Я только что принял решение: вечером, сразу после ужина, я уйду. За комнату я, разумеется, уплачу. (Она молча смотрит на него.)
Понимаю, вас это должно удивить. И главное, не считайте себя ни в чем виноватой. Я испытываю к вам только симпатию, даже большую
симпатию. Но если говорить откровенно, тут мне как-то не по себе, я предпочел бы больше у вас не задерживаться.
Мать (медленно). Это пустяки, сударь. В принципе вы совершенно свободны. Но после ужина ваши намерения могут перемениться. Мы
повинуемся порой первому впечатлению, а потом все само собою улаживается, и в конце концов мы привыкаем…
Ян. Вряд ли, сударыня. Но мне бы, однако, не хотелось, чтобы вы думали, будто я ухожу недовольным. Напротив, я вам очень признателен
за то, как вы меня приняли. (Колеблется.) Мне показалось, что я чувствую ваше доброе ко мне отношение.
Мать. Это вполне естественно, сударь. У меня не было никаких причин выказывать вам враждебность.
Ян (стараясь сдержать свои чувства). В самом деле, так оно, наверно, и есть. Но я вам об этом говорю только лишь потому, что хочу с вами
расстаться по-доброму. Быть может, через какое-то время я снова сюда вернусь. Я даже в этом уверен. Но у меня сейчас такое ощущение,
что я ошибся и что мне здесь нечего делать. Если быть до конца откровенным, я охвачен сейчас мучительным чувством, что это не мой
дом.

Она по-прежнему глядит на него.

Мать. Да, разумеется. Но обычно такие вещи мы чувствуем с первого взгляда.
Ян. Вы правы. Но, видите ли, я немного рассеян. И потом, ведь не так это просто — вернуться в страну, которую ты давно покинул.
Надеюсь, вы понимаете это.
Мать. Я понимаю вас, сударь, и очень хотела бы, чтобы у вас все уладилось. Но тут мы, пожалуй, бессильны что-либо сделать.
Ян. О, несомненно, и я вас ни в чем не упрекаю. Просто вы оказались первыми, с кем я встретился в этих краях сразу после своего
возвращения, и совершенно естественно, что именно у вас в доме я ощутил все те трудности, которые меня тут ожидают. Дело, разумеется,
только во мне, я еще не освоился с обстановкой.
Мать. Когда в делах что-то начинает не ладиться, с этим невозможно бороться. Мне тоже в каком-то смысле досадно, что вы решили от нас
уйти. Но я утешаюсь тем, что не следует придавать этому слишком большого значения.
Ян. Для меня ценно уже то, что вы разделяете со мною мою досаду и делаете усилие, чтобы меня понять. Не знаю, смогу ли я выразить
вам, до какой степени меня обрадовали и тронули ваши слова. (Делает движение к ней.) Видите ли…
Мать. Наша профессиональная обязанность — быть любезными со всеми клиентами.
Ян (упавшим голосом). Вы правы. (Пауза.) Короче говоря, мне остается лишь принести вам свои извинения, а также, если вы сочтете это
уместным, возместить понесенные вами убытки. (Проводит рукою по лбу. Он выглядит более утомленным. И говорит с некоторым трудом.)
Вам, должно быть, пришлось сделать какие-то приготовления, произвести дополнительные траты, и будет совершенно справедливо,
если…
Мать. Мы, разумеется, не станем требовать от вас никакого возмещения. Выражая сожаление по поводу вашей нерешительности, я имела
в виду не наши интересы, а ваши.
Ян (опираясь о стол). Ах, все это пустяки. Главное — что мы с вами пришли к доброму согласию и что вы не станете поминать меня лихом.
Я не забуду вашего дома, можете мне поверить, и надеюсь, что в тот день, когда я приду сюда снова, я предстану перед вами в более
ровном расположении духа.

Ни слова не говоря, мать идет к двери.

Сударыня!

Она оборачивается. Он говорит с трудом, но завершает свои слова более непринужденно, чем начал.

Мне бы хотелось… (Замолкает.) Прошу меня простить, но путешествие утомило меня. (Садится на кровать.) Мне бы хотелось, по крайней
мере, поблагодарить вас… Мне очень важно, чтобы вы знали, что не как равнодушный постоялец покидаю я этот дом.
Мать. Всегда к вашим услугам, сударь.
Уходит.

Сцена седьмая
Он смотрит ей вслед. Делает неопределенный жест, выказывая при этом признаки сильного утомления. Не в силах бороться с усталостью,
облокачивается на подушку.

Ян. Я вернусь завтра вместе с Марией и скажу: «Это я». Я сделаю их счастливыми. Все это естественно и очевидно. Мария была права.
(Вздыхает, откидывается полулежа на кровать.) Ох, не по себе мне в этот вечер, все словно уходит куда-то вдаль. (Вытягивается на кровати
и продолжает что-то говорить еле слышным голосом, но слов разобрать нельзя.) Да или нет?

Он еще немного ворочается и засыпает. На сцене почти полная тьма. Долгая пауза. Дверь открывается. Входят обе женщины с лампой.
Следом за ними — старый слуга.

Сцена восьмая
Марта (освещает лампой тело и говорит приглушенным голосом). Он спит.
Мать (таким же голосом, но постепенно все громче и громче). Нет, Марта! Мне такая манера не нравится, я не люблю, когда меня
принуждают. Ты насильно втягиваешь меня в это дело. Ты все начинаешь сама в расчете на то, что заканчивать буду я. Я продолжаю еще
колебаться, но тебе на это плевать. Мне такая манера не нравится.
Марта. Но зато это все упрощает. При том смятении, в котором вы пребывали, действовать пришлось мне.
Мать. Я прекрасно знаю, что с этим надо было как-то кончать. И тем не менее. Я этого не люблю.
Марта. Да полно вам! Подумали бы лучше про завтрашний день. Нам нужно поторапливаться.

Она шарит в пиджаке, вынимает бумажник и пересчитывает находящиеся там банкноты. Опустошает карманы спящего. Во время этой
операции за кровать падает паспорт. Старый слуга незаметно для женщин подбирает его и уходит.

Марта. Так. Все готово. Через минуту вода начнет прибывать. Спустимся вниз. Мы вернемся за ним, когда услышим, как вода хлынула
через плотину. Пошли!
Мать (спокойно). Нет, нам и здесь хорошо.

Она садится.

Марта. Но… (Смотрит на мать, потом с вызовом.) Не думайте, что меня это пугает. Подождем здесь.
Мать. Конечно, подождем. Ждать — хорошо, ждать — успокаивает. Сейчас нам придется тащить его по дороге до самой реки. И я заранее
от этого устала, устала такой давней усталостью, что моя кровь уже больше не в силах ее выносить. (Покачивается, словно засыпает.) А он
сейчас ни о чем не подозревает. Он спит. Он с этим миром покончил. Отныне для него все будет легко и просто. Он лишь перейдет из сна,
полного смутных образов, в сон без сновидений. И то, что для других — ужас, ужас быть насильственно выдернутым из жизни, для него
обернется лишь долгим сном.
Марта (с вызовом). Так будем же этому рады! У меня нет никаких причин его ненавидеть, и я счастлива, что он не страдал. Но… вода как
будто уже начала подниматься. (Слушает, потом с улыбкой.) Мать, скоро все будет кончено.
Мать (с той же игрой). Да, все будет кончено. Вода уже поднимается. А он ни о чем не подозревает. Он спит. Он больше не будет знать
усталости от работы, на которую надо решиться, от работы, которую надо довести до конца. Он спит, ему больше не нужно собираться с
силами, заставлять себя, требовать от себя сделать то, чего он сделать не может. Он больше не несет на своих плечах крест прозябания в
четырех стенах, когда человек запрещает себе малейшую слабость… Он спит и ни о чем больше не думает, у него больше нет ни долгов, ни
обязанностей, у него их нет, нет, и я, усталая старая женщина, ему завидую, потому что он сейчас спит и скоро умрет. (Пауза.) Ты что-то
сказала, Марта?
Марта. Нет. Я слушаю. Я слышу, как шумит вода.
Мать. Через мгновенье. Не раньше, чем через мгновенье. Да, еще одно мгновенье. В этих пределах времени счастье еще возможно.
Марта. Счастье станет возможным после. Не до, а после.
Мать. Марта, ты знала, что он хотел уйти сегодня вечером?
Марта. Нет, этого я не знала. Но даже если бы знала, поступила бы так же. Я так решила.
Мать. Он мне только что об этом сказал, и я не знала, что ему ответить.
Марта. Значит, вы его видели?
Мать. Я поднялась сюда, чтобы помешать ему выпить. Но было уже поздно.
Марта. Да, было уже поздно! И я вам даже скажу, что он сам заставил меня решиться. Я колебалась. Но он стал говорить мне о странах,
которые я так жажду увидеть, и, затронув во мне эти струны, вложил мне в руки оружие против него. И мое нежелание совершить зло было
вознаграждено.
Мать. И все-таки, Марта, он в конце концов понял. Он мне сказал: он чувствует, что это — не его дом.
Марта (нетерпеливо и яростно). И это действительно не его дом, но этот дом в то же время — ничей. И никто никогда не обретет в нем
тепла и покоя. Пойми он это раньше, он и себя бы сберег, и нас бы избавил от необходимости втолковывать ему, что эта комната
сотворена для того, чтобы в ней спали, а весь этот мир — для того, чтобы в нем умирали. А теперь довольно об этом, мы… (Вдалеке
слышен шум воды.) Прислушайтесь, вода хлынула через плотину. Идемте, мать, и ради любви к Господу, к которому вы порою взываете,
покончим скорей с этим делом.

Мать делает шаг к кровати.

Мать. Пойдем! Но мне кажется, что рассвет никогда не наступит.

Занавес
Действие третье

Сцена первая
На сцене мать, Марта и старый слуга. Старик метет и прибирает залу. За конторкой Марта стягивает на затылке волосы в пучок. Мать
пересекает сцену, направляясь к двери.
Марта. Видите, рассвет наступил.
Мать. Да. Завтра я, наверно, смогу ощутить, как это прекрасно, что мы довели дело до конца. Сейчас я не чувствую ничего, кроме усталости.
Марта. Нынче утром я впервые за долгие годы дышу. Мне даже кажется, что я уже слышу, как рокочет море. Во мне поселилась огромная
радость, от которой мне хочется кричать.
Мать. Тем лучше, Марта, тем лучше. Но я чувствую себя сейчас такой старой, что ничего не могу с тобой разделить, даже твою радость.
Завтра, должно быть, у меня все пойдет веселее.
Марта. Да, завтра пойдет веселее, я на это надеюсь. Но прекратите, прошу вас, бесконечные ваши сетования, дайте мне насладиться
моим счастьем. Я опять становлюсь молодой, как когда-то. Тело опять пылает огнем, мне хочется взапуски бегать. О, скажите мне
только…

Она замолкает.

Мать. Что с тобой, Марта? Я тебя просто не узнаю.
Марта. Мать… (Колеблется, потом с воодушевлением.) Я все еще красивая?
Мать. Да, ты сегодня красивая. Убийство красит человека.
Марта. Плевать мне теперь на убийство! Я второй раз рождаюсь на свет, я поеду в страну, где буду счастливой.
Мать. Прекрасно. Я иду отдыхать. Но мне приятно знать, что для тебя начнется наконец жизнь.

Старый слуга спускается по лестнице к Марте, протягивает ей паспорт и молча уходит. Марта раскрывает паспорт и читает его; на ее лице
ничего не отражается.

Мать. Чего там у тебя?
Марта (спокойным голосом). Его паспорт. Прочтите.
Мать. Ты знаешь, что у меня слабые глаза.
Марта. Прочтите! Вы узнаете его имя.

Мать берет паспорт, садится у стола, раскрывает паспорт и читает. Потом долго смотрит на него.

Мать (тусклым голосом). Ведь я же знала, что в один прекрасный день все именно так обернется и надо будет с этим кончать.
Марта (она зашла за конторку). Мать!
Мать (так же). Оставь, Марта, я достаточно пожила на этом свете. Гораздо дольше, чем мой сын. Я его не узнала, и я его убила. Теперь я
могу лечь с ним рядом на дно этой реки, где водоросли уже покрывают его лицо.
Марта. Мать! Вы же не оставите меня одну?
Мать. Ты в самом деле помогла мне, Марта, и мне жаль тебя покидать. Если в этом есть еще какой-то смысл, я должна признать, что на
свой лад ты была хорошей дочерью. Ты всегда оказывала мне уважение, какое подобает оказывать матери. Но теперь я устала, и мое
старое сердце, которому казалось, что оно уже от всего отрешилось, вновь познало великую скорбь. С нею я уже не смогу совладать. Во
всяком случае, если мать не способна узнать своего собственного сына, значит, окончена ее роль на этой земле.
Марта. Нет, не окончена, если ей еще предстоит создать счастье собственной дочери. До меня не доходит то, что вы мне сейчас говорите.
Я не узнаю ваших слов. Разве вы не учили меня ни с чем не считаться, ничего не щадить?
Мать (тем же равнодушным тоном). Да, но теперь мне открылось, что я была не права и что на этой земле, где все так зыбко и шатко, у
каждого человека все же есть нечто такое, в чем он твердо уверен. (С горечью.) Любовь матери к сыну — вот в чем сегодня я твердо
уверена.
Марта. А в том, что мать может любить свою дочь, вы уже не уверены?
Мать. Мне бы сейчас не хотелось причинять тебе боль, Марта, но это действительно разные вещи. Это менее сильно. Как я могла жить без
любви моего сына?
Марта (с яростью). Прекрасная любовь, которая забыла вас на целых двадцать лет!
Мать. Да, прекрасная любовь, которая осталась жива после целых двадцати лет молчания. Но что мне до всего этого! Эта любовь для
меня прекрасна, поскольку я не могу без нее жить.

Она встает.

Марта. Возможно ли, чтобы вы говорили это без малейшего возмущения и вовсе не думали о своей дочери?
Мать. Я уже не в состоянии вообще о чем-либо думать, и уж меньше всего возмущаться. Это мне наказание, Марта, и, наверно, для всех
убийц наступает когда-нибудь час, когда они оказываются опустошенными, ненужными, лишенными всякого будущего. И их уничтожают,
потому что они ни на что не пригодны.
Марта. Вы заговорили языком, который для меня ненавистен, мне невыносимо слышать, как вы рассуждаете о преступлении и наказании.
Мать. Я говорю только то, что срывается с языка, и ничего больше. О, я утратила свою свободу, для меня начался уже ад!
Марта (подходит к ней, с яростью). Раньше вы так не говорили. И все эти годы вы продолжали быть рядом со мной, и ваши руки, не дрогнув,
продолжали придерживать за ноги тех, кто должен был умереть. Тогда вы не думали ни про свободу, ни про ад. Вы свое продолжали. Что
же изменилось с приходом вашего сына?
Мать. Я продолжала, что верно, то верно. Но как мертвая, по привычке. Достаточно было почувствовать боль, чтобы все сразу стало
другим. Вот что изменилось с приходом моего сына. (Марта пытается что-то сказать.) Я знаю, Марта, что это неблагоразумно. Разве может
преступница чувствовать боль? А ведь это еще не настоящая боль, я ведь ни разу пока не закричала. Это всего лишь страдание,
охватывающее тебя оттого, что ты снова можешь любить. Но даже на это мне уже не хватает сил. Я знаю, даже и эта боль — она тоже
неблагоразумна. (С новой интонацией.) Но неблагоразумен вообще весь наш мир, я могу утверждать это с полной уверенностью, ибо я в
этой жизни изведала все — и творение, и разрушение.

Она решительно направляется к выходу, но Марта опережает ее и встает перед дверью.

Марта. Нет, мать, не покидайте меня. Не забывайте, что я осталась, а он уехал, что я всю жизнь была с вами рядом, а он вас бросил и не
подавал о себе вестей. Это должно быть оплачено. Это должно быть поставлено в счет. И вернуться вы должны ко мне.
Мать (тихо). Все это верно, Марта, но его я убила!

Марта слегка отворачивается и, откинув голову назад, будто смотрит на дверь.

Марта (после паузы, со все возрастающей страстностью). Все, что жизнь может дать человеку, было ему дано. Он покинул эту страну. Он
узнал другие края, море, свободных людей. А я осталась здесь. Осталась, маленькая и угрюмая, в тоске и скуке, увязнувшая в самой
сердцевине континента, в душной тесноте обступивших меня земель. Никто не целовал моих губ, и даже вы не видели меня без одежды.
Мать, клянусь вам, это должно быть оплачено. И вы не должны, под ничтожным предлогом, что какой-то человек мертв, малодушно уйти
именно тогда, когда все, что мне причиталось, уже само идет мне в руки. Поймите, что человеку, который пожил в свое удовольствие, не
страшно умереть. Мы можем забыть про моего брата и вашего сына. То, что произошло с ним, не имеет никакого значения: он все в жизни
испробовал и познал. А меня вы лишаете буквально всего, отбираете у меня то, чем он сполна насладился. Значит, нужно, чтобы он отнял
у меня еще и любовь моей матери, чтобы он навсегда утащил вас в свою холодную реку?
Они молча глядят друг на друга. Марта опускает глаза.

Марта (очень тихо). Я бы удовольствовалась совсем малым. Мать, есть слова, которых я никогда не умела произнести, но мне кажется,
было бы так славно, если б мы с вами опять смогли зажить нашей обычной, будничной жизнью.

Мать подошла к ней ближе.

Мать. Ты его узнала?
Марта (резко вскидывая голову). Нет! Я его не узнала. У меня не сохранилось о нем никаких воспоминаний, все произошло так, как
должно было произойти. Вы ведь сами мне говорили: этот мир лишен благоразумия. Но вы не так уж не правы, задавая мне этот вопрос.
Ибо если б я даже его и узнала, я понимаю теперь, что это бы ровным счетом ничего не изменило.
Мать. Мне хотелось бы думать, что это неправда. Даже у самого закоренелого убийцы бывают минуты, когда он чувствует себя
неспособным убить.
Марта. У меня они тоже бывают. Но уж не перед братом, мне совсем незнакомым и ко мне безразличным, склонила бы я голову.
Мать. Перед кем же тогда?

Марта склоняет голову.

Марта. Перед вами.

Пауза.

Мать (медленно). Слишком поздно, Марта. Я уже больше ничего не могу для тебя сделать. (Поворачивается к дочери лицом.) Ты плачешь,
Марта? Нет, ты не умеешь плакать. Помнишь ли ты, чтоб я когда-нибудь тебя обняла?
Марта. Нет, мать, не помню.
Мать. Ты права. Это было давно, и я очень быстро отвыкла протягивать к тебе руки. Но я не переставала тебя любить. (Она мягко теснит
Марту, которая постепенно освобождает ей проход.) Я это знаю теперь, потому что мое сердце заговорило; я снова живу — когда я больше
не могу выносить жизнь.

Проход свободен.

Марта (пряча лицо в ладони). Но что же может для вас быть сильнее, чем отчаянье собственной дочери?
Мать. Быть может, усталость и стремление отдохнуть.

Она уходит, и дочь не препятствует ей.

Сцена вторая
Марта подбегает к двери, захлопывает ее, прижимается к ней. И разражается дикими воплями.

Марта. Нет! Я не обязана была сидеть нянькой при своем брате, и все же я теперь изгнанница в своей собственной стране; моя мать сама
отвергла меня. Но я не обязана была сидеть нянькой при своем брате, это несправедливо, я ни в чем не виновата. И вот он теперь
добился того, чего он хотел, а я осталась одна, вдали от желанного моря, к которому так стремилась. О, как я его ненавижу, этого брата!
Вся моя жизнь прошла в ожидании волны, которая бы меня унесла, и вот я знаю теперь, что она уже не придет! Я должна оставаться
здесь, где справа и слева, сзади и спереди несметной толпой обступают меня племена и народы, равнины и горы, преграждая дорогу
ветрам, прилетающим с моря, и заглушая своим гулом и своей болтовней его многократный призыв. (Чуть тише.) Другим-то больше везет.
Есть места, хоть и отстоящие далеко от моря, но вечерний ветер приносит туда временами запахи водорослей. Он рассказывает там о
влажных пляжах, звенящих криками чаек, о золотистом песке на морском берегу под бескрайним вечерним небом. Но ветер выдыхается и
теряет силу, не успев долететь сюда к нам; никогда уж не получить мне того, что мне причиталось. Если я даже приникну ухом к земле, я
все равно не услышу, как бьются о берег холодные волны или как дышит спокойно и мерно счастливое море. Я живу чересчур далеко от
всего, что люблю, и эту мою удаленность уже не уменьшить. Я ненавижу его, я ненавижу его, он добился, чего он хотел! А мне на долю
досталась моя неизбывная родина — это глухое, тоскливое захолустье, где под небом нет горизонта, где я свой голод могу утолить только
местными кислыми сливами, а жажду свою — только кровью, которую я пролила. Вот цена, какую надо платить за ласковость матери!
Так пусть же она умирает, если не любит меня! Пусть захлопнутся передо мною все двери! Пусть она оставляет меня в лапах праведного
моего гнева! Ибо я, умирая, не обращу к небесам умоляющих взоров. Там, в том дальнем краю, где можно спастись, избавиться от всех пут,
прижать свое тело к другому, прыгнуть в волну, в той защищенной морем стране боги на берег не выходят. Но здесь, где на каждом шагу
взгляд всякий раз во что-то упрется, здесь вся земля расчерчена так, что лицо невольно обращается к небу и взгляд выражает мольбу. О,
ненавижу я этот мир, где мы все в подчинении у Бога. Но я, жертва вопиющей несправедливости, я, чьей просьбой пренебрегли, на колени
не встану. И, лишенная места на этой земле, отвергнутая собственной матерью, я покину сей мир, не примиренная с ним.

В дверь стучат.

Сцена третья
Марта. Кто там?
Мария. Путешественница.
Марта. Мы больше не принимаем постояльцев.
Мария. Я пришла к своему мужу.

Она входит.

Марта (смотрит на нее). Кто ваш муж?
Мария. Он прибыл сюда вчера и должен был присоединиться ко мне сегодня утром. Меня удивляет, что его до сих пор нет.
Марта. Он сказал, что его жена за границей.
Мария. У него есть причины так говорить. Но мы должны были встретиться в этот час.
Марта (по-прежнему не спуская с нее глаз). Вам будет трудно это сделать. Вашего мужа больше здесь нет.
Мария. Что вы хотите этим сказать? Разве он не снял у вас комнату?
Марта. Комнату он снял, но ночью покинул ее.
Мария. Я не могу в это поверить, мне известны все те причины, из-за которых он должен остаться в этом доме. Но ваш тон меня
встревожил. Скажите мне все начистоту.
Марта. Мне нечего вам сказать, кроме того, что вашего мужа больше здесь нет.
Мария. Он не мог уехать без меня, я вас не понимаю. Он вас окончательно покинул или сказал, что еще вернется?
Марта. Он покинул нас окончательно.
Мария. Послушайте. Со вчерашнего дня я нахожусь в этой чужой мне стране в непрерывном ожидании, и у меня нет больше сил это
выдерживать. Меня привела к вам ужасная тревога, и я отсюда не уйду, пока не увижу своего мужа или пока не узнаю, где мне его найти.
Марта. Мне до этого нет никакого дела.
Мария. Вы заблуждаетесь. Это и ваше дело. Не знаю, одобрит ли мой муж то, что я вам сейчас скажу, но все эти сложности мне уже
надоели. Человек, который пришел к вам вчера утром, — это ваш брат, в течение долгих лет не подававший о себе вестей.
Марта. Ничего нового вы мне не сообщили.
Мария (гневно). В таком случае что же произошло? Почему вашего брата нет в этом доме? Вы с матерью его не узнали и не были рады его
возвращению?
Марта. Вашего мужа больше здесь нет, потому что он умер.

Мария вздрагивает и, ничего не говоря, секунду смотрит на Марту. Потом делает движение, словно собираясь подойти к ней поближе, и
улыбается.

Мария. Вы ведь шутите, правда? Ян часто говорил мне, что еще девочкой вы любили озадачить людей. Мы почти сестры, и я…
Марта. Не прикасайтесь ко мне. Стойте там, где стоите. У меня с вами нет ничего общего. (Пауза.) Ваш муж этой ночью умер. Можете мне
поверить, что я не шучу. Вам здесь больше нечего делать.
Мария. Вы просто сумасшедшая. Вас нужно связать! На меня все это свалилось слишком внезапно, я не могу вам поверить. Где он? Дайте
мне увидеть его мертвым, только тогда я поверю в то, о чем даже помыслить не в силах.
Марта. Это невозможно. Там, где он сейчас находится, его никто увидеть не может. (Мария делает движение в ее сторону.) Не
прикасайтесь ко мне и оставайтесь там, где стоите… Он на дне реки, куда мы с матерью отнесли его этой ночью, после того как усыпили
его. Он не мучился, но тем не менее он мертв, и именно мы, моя мать и я, убили его.
Мария (пятится назад). Нет, нет… это я сошла с ума и слышу слова, которые еще никогда не раздавались на этой земле. Я знала, что
ничего хорошего меня здесь не ждет, но к такому безумию я не готова. Я не понимаю, я вас не понимаю…
Марта. В мою задачу не входит вас убеждать, я вас только информирую. Вы сами придете к признанию этой очевидности.
Мария (с некоторой долей рассеянности). Почему, почему вы это сделали?
Марта. Во имя чего задаете вы мне этот вопрос?
Мария (кричит). Во имя своей любви!
Марта. Что означает это слово?
Мария. Оно означает все то, что рвет сейчас мою душу, что кусает и жалит меня, оно означает весь этот бред, который толкает меня на
убийство. Если бы не мое упорное нежелание вам поверить, за которое еще цепляется мое сердце, вы бы у меня быстро поняли,
безумная вы баба, что означает это слово, чувствуя, как мои ногти вонзаются вам в лицо.
Марта. Определенно вы прибегаете к языку, которого я не понимаю. Слова о любви, о радости или муке — для меня пустой звук.
Мария (с большим усилием). Послушайте, пора прекратить эту игру, если это, конечно, игра. Мы заблудились в бесплодных словесах.
Прежде чем бросить меня на произвол судьбы, скажите мне четко и ясно все то, что я хочу четко и ясно знать.
Марта. Трудно сказать яснее, чем я уже вам сказала. Этой ночью мы убили вашего мужа, чтобы завладеть его деньгами, как мы не раз уже
делали с другими постояльцами.
Мария. Значит, его мать и сестра были преступницы?
Марта. Да.
Мария (так же с усилием). Вы уже знали, что он ваш брат?
Марта. Могу вам признаться, произошло недоразумение. И если вам довелось хоть немного соприкасаться с жизнью, вас это не удивит.
Мария (повернувшись к столу, прижав кулаки к груди, глухим голосом). О Боже, я знала, что эта комедия обернется кровавым финалом и
что мы оба с ним будем наказаны за то, что ввязались в нее. Несчастье было предначертано небесами. (Останавливается перед столом и
говорит, не глядя на Марту.) Он хотел, чтобы вы его узнали, хотел обрести родной дом, хотел принести вам счастье, но он не умел найти
нужных слов. И пока он эти слова искал, его убили. (Начинает плакать.) А вы, две полоумные, стояли точно слепые перед удивительным
сыном, который к вам возвратился… ибо он был удивительным сыном, и вам невдомек, какое благородное сердце, какую чистую душу вы
сегодня убили! Он бы мог стать вашей гордостью, как он был и моей. Но, к сожалению, вы оказались ему недругом, вы и сейчас его недруг,
если можете с таким ледяным спокойствием говорить о том, что должно было исторгнуть звериные вопли из вашей груди!
Марта. Не судите о том, чего вы не знаете. В этот час моя мать присоединилась к своему сыну. Волны уже начинают глодать их тела. Скоро
их обнаружат, и они снова встретятся в одной и той же земле. Но я и здесь не вижу причины для воплей. У меня совсем иное
представление о человеческом сердце, и, если говорить все до конца, ваши слезы мне просто противны.
Мария (повернувшись к ней, с ненавистью). Это слезы навеки утраченной радости. Они для вас все-таки лучше, чем то горе без слез,
которое скоро охватит меня, и тогда я без колебания вас убью.
Марта. Нашли чем пугать. Поверьте, для меня это сущий пустяк. Я тоже навидалась и наслушалась такого, что в свой черед решила
умереть. Но путаться с ними двумя не желаю. Что мне в их компании делать? Пусть уж милуются без меня, пусть без меня предаются
своим унылым нежностям. Ни вам и ни мне места возле них уже не найдется, они останутся нам навсегда неверны. К счастью, у меня еще
есть моя комната, где я смогу умереть без свидетелей.
Мария. Ах, умирайте, если вам нужно, и пускай весь мир летит в тартарары, — я потеряла того, кого я люблю. Мне предстоит теперь жить в
одиночестве, и память об этом кошмаре — еще одна пытка.

Марта подходит к ней сзади и говорит поверх ее головы.

Марта. Не будем преувеличивать. Вы потеряли мужа, а я потеряла мать. Так что мы квиты. Но вы его потеряли всего только раз, после
долгих лет обладания им, и он вас никогда не отвергал. А меня мать отвергла. Теперь она мертва, и я потеряла ее дважды.
Мария. Он хотел отдать вам свое состояние, сделать вас обеих счастливыми. Об этом он думал, один в своем номере, в ту минуту, когда вы
готовили ему смерть.
Марта (внезапно тоном безнадежности). Я сквиталась и с вашим мужем, ибо я познала его тоску. Я, как и он, полагала, что у меня есть
дом. Я воображала, что злодеяние было нашим семейным очагом и что оно соединило нас обеих, мать и меня, навсегда. К кому в целом
свете я могла обратиться, если не к ней, убивавшей одновременно со мной? Но я ошиблась. Преступление — тоже одиночество, даже
если ты вступаешь в сговор с другими, чтобы его совершить. И вполне справедливо, что я умираю одна, после того как жила и убивала одна.

Мария, вся в слезах, оборачивается к ней.

Марта (отступая и вновь жестким тоном.) Не прикасайтесь ко мне, я вам уже говорила. При одной только мысли, что человеческая рука
может навязать мне, прежде чем я умру, ненавистное мне тепло, при одной только мысли, что нечто, не знаю, что именно, но похожее на
отвратительную нежность людей, может преследовать меня до самого порога смерти, — я чувствую, как кровь с неистовой яростью
приливает у меня к вискам.

Они стоят вплотную, лицом друг к другу.

Мария. Не бойтесь. Я предоставлю вам умереть, как вы того хотите. Я ослепла, я вас больше не вижу! И ваша мать, и вы сами останетесь
для меня лишь мимолетными ликами, промелькнувшими и сгинувшими в ходе бесконечной, неизбывной трагедии. Я к вам не чувствую ни
злобы, ни сострадания. Я никого больше не могу ни любить, ни ненавидеть. (Прячет лицо в ладони.) Ведь у меня даже не было времени
ощутить боль или возмутиться. Несчастье оказалось большим, чем я сама.
Марта, которая повернулась спиной и сделала уже несколько шагов к двери, возвращается вновь к Марии.

Марта. Но еще не настолько большим, чтобы отнять у вас слезы. И прежде чем покинуть вас навсегда, мне остается, я вижу, еще кое-что
сделать. Мне остается привести вас в отчаяние.
Мария (с ужасом глядя на нее). О, оставьте меня, убирайтесь прочь и оставьте меня в покое!
Марта. Я вас, конечно, оставлю, это будет облегчением и для меня, я плохо переношу вашу любовь и ваши рыдания. Но я не могу умереть,
оставив вас в убеждении, что вы правы и что любовь не напрасна и все случившееся с вами — случайность. Ибо теперь все встало на свои
места, и вновь восстановился порядок. Нужно вас в этом убедить.
Мария. Какой порядок?
Марта. Тот, при котором никто никогда не бывает признан.
Мария (плохо соображая). Какое мне до всего этого дело! Я вас едва понимаю. Мое сердце разрывается от боли. Все мои мысли
стремятся только к нему, к тому, кого вы убили.
Марта (яростно). Замолчите! Я больше не желаю про него слышать, я ненавижу его. Он для вас уже ничто. Он вошел-таки в горестный дом,
из которого его навсегда изгнали. Глупец! Он имеет то, чего хотел, он обрел ту, кого искал. И все мы в полном порядке. Поймите же, что ни
для него, ни для нас, ни в жизни, ни в смерти нет ни отечества, ни покоя. (С презрительным смехом.) Не называть же отечеством эту
плотную, лишенную света землю, куда все мы уходим на прокорм слепым тварям.
Мария (в слезах). О Боже, я не могу, не могу вынести этот язык. Он тоже не мог бы его вынести. Ради другого отечества пустился он в путь.
Марта (уже дойдя до дверей, она резко оборачивается). За это свое безумие он уже заплатил. Скоро и вы заплатите за свое. (С тем же
презрительным смехом.) Мы обворованы, я вам говорю. К чему этот великий порыв человеческого существа, это смятение душ? Зачем
взывать к морю или к любви? Это все смехотворно. Ваш муж теперь знает ответ, он теперь знает этот внушающий ужас дом, куда мы все в
конечном счете сойдем, тесно прижавшись друг к другу. (Со злобой.) Вы его тоже узнаете и тогда будете, если сможете, с величайшей
отрадой вспоминать этот день, который сегодня представляется вам вратами мучительного изгнания. Поймите же, ваша боль ничто в
сравнении с несправедливостью, которая учиняется над человеком, и вот вам в заключение мой совет. Я ведь должна дать вам совет, не
правда ли, поскольку я убила вашего мужа.
Молитесь же вашему Богу, чтобы он сделал вас подобием камня. Это — счастье, которое он приберегает для себя самого, единственное
подлинное счастье. Поступайте, как он, станьте глухой ко всяким призывам, сделайтесь каменной, пока есть время. Но если вы слишком
трусливы, чтобы войти в это царство безмолвия и покоя, тогда милости просим к нам, в наш общий дом. Прощайте, сестра моя! Все очень
легко, вы увидите. Вам только следует выбрать: или безмозглое счастье булыжников — или липкое ложе, на котором мы будем вас ждать.

Она выходит, и Мария, в замешательстве слушавшая ее, стоит, раскачиваясь, с протянутыми вперед руками.

Мария (кричит). О Боже! Я не могу жить в этой пустыне. Я к вам обращаюсь, к вам, и я сумею найти слова. (Падает на колени.) Да, я
полагаюсь только на вас. Имейте жалость ко мне, обратите ко мне свой лик. Услышьте меня, дайте мне вашу руку! Имейте жалость,
Господи, к тем, кто любит друг друга и кого разлучили.

Распахивается дверь, появляется старый слуга.

Сцена четвертая
Старик (голосом отчетливым и непреклонным). Вы меня звали?
Мария (поворачивается к нему). О, я не знаю! Но помогите же мне, ибо мне нужна помощь. Имейте жалость и согласитесь помочь мне!
Старик (тем же голосом). Нет!
Занавес