Николай Лесков

1831 - 1895

                                                                                              На ножах
                                                                                                                      (Отрывок из романа)

Они встали и пошли.
Выйдя на улицу, Форов и отец Евангел тотчас сели на землю, сняли обувь, связали на веревочку, перекинули себе через плеча и, закатав
вверх панталоны, пошли вброд через мелкую речку. Висленев этого не сделал: он не стал разуваться и сказал, что босой идти не может; он
вошел в реку прямо в обуви и сильно измочился. Форов вытащил из кармана книжку Диккенса и зачитал рассказ о Габриэле и Розе.
Шли они, шли, и Висленеву показалось, что они уже Бог знает как далеко ушли, а было всего семь верст.
- Я устал, господа, - сказал Висленев.
- Что ж, сядем, отдохнем, - отвечал Евангел. И они сели.
- Скажите, неужели вы всегда и дорогой читаете? - спросил Висленев.
- Ну, это как придется, - отвечал Форов.
- И всегда повести?
- По большей части.
- И не надоели они вам?
- Отчего же? Самая глупая повесть все-таки интереснее, чем трактат о бревне, упавшем и никого не убившем.
- Ну так вот же я вам подарок припас: это уж не о бревне, упавшем и никого не убившем, а о бревне, упавшем и убившем свободу.
И с этим Висленев вынул из кармана пальто и преподнес Форову книжку из числа изданных за границей и в которой трактовалась
сущность христианства по Фейербаху.
- Благодарю вас, - отвечал майор, - но я, впрочем, этого барона фон Фейербаха не уважаю.
- А вы его разве читали?
- Нечего у него читать-то, вот горе.
- Он разбирает сущность христианства.
- Знаю-с, и очень люблю эти критики, только не его, не господина Фейербаха с последователями.
- Они это очень грубо делают, - поддержал отец Евангел. - Есть на это мастера гораздо тоньше - филигранью чеканят.
- Да, разумеется, Ренан, например, я это знаю.
- Нет; да Ренан о духе мало и касается, он все по критике событий; но и Ренан-то в своих положениях тоже не ахти-мне; он шаток против,
например, богословов современной тюбингенской школы. Вы как находите?
- Я, признаться сказать, всех этих господ не читал.
- А-а, не читали, жаль! Ну да это примером можно объяснить будет, хоть и в противном роде, вот как, например, Иоанн Златоуст против
Василия Великого, Массильон супротив Боссюэта, или Иннокентий против Филарета Московского.
- Ничего не понимаю.
- Одни увлекательней и легче, как Златоуст, Массильон и Иннокентий, а другие тверже и опористей, как Василий Великий, Боссюэт и
Филарет. Ренан ведь очень легок, а вы если критикой духа интересуетесь, так Ламенне извольте прочитать. Этот гораздо позабористей.
"Черт их знает, сколько они нынче здесь, по трущобам-то сидя, поначитались!" - подумал Висленев и добавил вслух:
- Да, может быть. Я мало этих вещей читал, да на что их? Это роскошь знания, а нужна польза. Я ведь только со стороны критики сущности
христианства согласен с Фейербахом, а то я, разумеется, и его не знаю.
- Да вы с критикой согласны? Ну а ее-то у него и нет. Какая же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних
светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi, что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру.
Нет, вы Ламенне почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает.
Христианство - это-с ведь дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
- Оно даже хлебом кормит, - вмешался Форов.
- Нет, оно больше делает, Филетер Иваныч, ты это глупо говоришь, - отвечал Евангел.
- А мне кажется, он, напротив, прекрасно сказал, и позвольте мне на этом с ним покончить, - сказал Висленев. - Хлеб, как все земное, мне
ближе и понятнее, чем все небесные блага. А как же это кормит христианство хлебом?
- Да вот как. Во многих местах десятки тысяч людей, которые непременно должны умереть в силу обстоятельств с голоду, всякий день
сыты. Петербург кормит таких двадцать тысяч и все "по сущности христианства". А уберите вы эту "сущность" на три дня из этой сторонушки,
вот вам и голодная смерть, а ваши философы этого не видали и не разъяснили.
- Дела милосердия ведь возможны и без христианства.
- Возможны, да... не всяк на них тронется из тех, кто нынче трогается.
- Да, со Христом-то это легче, - поддержал Евангел.
- А то "жестокие еще, сударь, нравы в нашем городе", - добавил Форов.
- А со Христом жестокое-то делать трудней, - опять подкрепил Евангел.
- Скажите же, зачем вы живете в такой стране, где по-вашему все так глупо, где все добрые дела творятся силой иллюзий и страхов?
- А где же мне жить?
- Где угодно!
- Да мне здесь угодно, я здесь органические связи имею.
- Например?
- Например, пенсион получаю.
- И только?
- Н-н-ну... и не только... Я мужиков люблю, солдат люблю!
- Что же вам в них нравится?
- Прекрасные люди.
- А неужто же цивилизованный иностранец хуже русского невежды?
- Нет; а иностранный невежда хуже.
- А я, каюсь вам, не люблю России.
- Для какой причины? - спросил Евангел.
- Да что вы в самом деле в ней видите хорошего? Ни природы, ни людей. Где лавр да мирт, а здесь квас да спирт, вот вам и Россия.
Отец Евангел промолчал, нарвал горсть синей озими и стал ею обтирать свои запачканные ноги.
- Ну, природа, - заговорил он, - природа наша здоровая. Оглянитесь хоть вокруг себя, неужто ничего здесь не видите достойного
благодарения?
- А что же я вижу? Вижу будущий квас и спирт, и будущее сено!
Евангел опять замолчал и наконец встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля с подоткнутым за пояс подрясником, начал говорить
спокойным и тихим голосом.
- Сено и спирт! А вот у самых ваших ног растет здесь благовонный девясил, он утоляет боли груди; подальше два шага от вас, я вижу огневой
жабник, который лечит черную немочь; вон там на камнях растет верхоцветный исоп, от удушья; вон ароматная марь, против нервов;
рвотный копытень; сонтрава от прострела; кустистый дрок; крепящая расслабленных алиела; вон болдырян, от детского родилища и
мадрагары, от которых спят убитые тоской и страданием. Теперь, там, на поле, я вижу траву гулявицу от судорог; на холмике вон Божье
деревцо; вон львиноуст от трепетанья сердца; дягиль, лютик, целебная и смрадная трава омег; вон курослеп, от укушения бешеным
животным; а там по потовинам луга растет ручейный гравилат от кровотока; авран и многолетний крин, восстановляющий бессилие;
медвежье ухо от перхоты; хрупкая ива, в которой купают золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лен, козлобород... Не сено здесь, мой
государь, а Божья аптека.
И с этим отец Евангел вдруг оборотился к Висленеву спиной, прилег, свернулся калачиком и в одно мгновение уснул, рядом со спящим уже
и храпящим майором. Точно порешили оба насчет Иосафа Платоновича, что с ним больше говорить не о чем.