*****

Марина Алексеева

Спасибо, Господи!

Господи спаси и помоги!
Дай сил мне все пройти.
Спасибо, за друзей и за врагов!
Спасибо за предательство и за любовь!
Спасибо, что научил прощать,
Что научил терпеть, молчать!
Спасибо за испытания и боль,
Что научил преодолевать с мольбой.
Спасибо, что за руку меня держал,
Когда весь мир вокруг меня дрожал.
Спасибо, что меня спасал,
В морской пучине всех страстей.
Вел через мир пустых людей.
Лучом надежды освещал.
И с благословлением мне все прощал.


*****


Тамара Каданова

Господи, стыдно.

Прошу тебя. Господи, дай же мне силы,
Чтобы врагов я своих возлюбила.
Дай же мне мудрости, а не гордыни -
Уста недостойны твердить Твое имя.

Каюсь в надменности, праздности будней.
И в нетерпимости, пусть и минутной.
Я пред тобою во всем виновата -
Жажду и власти, жажду и злата...

Злоба мою затуманила душу-
Мщения жажду! - себя же разрушу.
Любишь меня - я Тебя недостойна.
Господи - стыдно! Господи - больно!

Я непокорна, дерзка, своенравна.
Я не имею и малого права
Даже просить Тебя о снисхождении.
Нет мне амнистии, нет мне прощения...

Образ Твой светлый к глазам недостойным.
Господи, стыдно. Господи, больно...
2007


*****


Алексей Бабаян

Отцу


Даже если все со мною рядом рушится,
Даже если все идет ко дну.
Мой Господь, со мною рядом Ты
Лишь Тебе я руку протяну.

Я сожму Твою ладонь могучую
И прижмусь я к Твоему плечу,
Пронесешь меня через вселенную
И из тьмы к Тебе я возлечу.

Приготовишь для мня обитель вечную,
Станешь мне опорой навсегда
Соверши через меня дела великие
Никогда не убоюсь я зла.


*****


Сергей Черняев

А как Вы к вере пришли
рассказ

- Скажите, - осторожно спросил я, а как Вы к вере пришли. По родительскому обычаю или сами?
Напряженно посмотрел он на меня, словно какую важную мысль обо мне решал, и говорит:
" Родители мои, конечно, не безбожниками были: мать очень благочестивая женщина была. А батька
наш самолично церковь закрыл в селе. - "Как же так?" - спросил я. "Да так. После коллективизации,
видишь, сделали его председателем, в партию опять же он вступил. Ну и возьми напиши он письмо
куда - то в город: так, мол, и так очень просим закрыть нашу церковь, никакой пользы от нее нет,
только пьянству способствует по престольным праздникам и от строительства новой жизни отвлекает
несознательных крестьян. И подписался, дескать, весь колхоз на ихнем собрании. Верующих у нас,
мол, кот наплакал, а церковь очень пригодится для склада, пущай себе верующие по погребам и на
чердаках поют и новой жизни не портят. Ну, понаехало из города, за сознательность похвалили, что от
дореволюционного пережитка освободились, и закрыли нашу церковь. А перед тем, как закрывали,
отец-то наш верующих стращал, что если они шуметь будут, то всех с колхозной земли сгонит. И
правда, всех пересажал, у нас в деревне, почитай, не осталось. Растащили бабы икону по домам,
мужики иконостас изувечили, почти всю церкву порушили. А батьке моему все неможется - как
теперь у нас поп безработный, так нечего ему и хату занимать. Поп-то старенький у нас был, но
бодрый: отец Михаил, да с ним матушка и две дочки. Мал я тогда был, годов десять было...Встал я раз
утречком, а по деревне шушукаются:" Поп уезжает! Поп уезжает! Собрался народ, а отец Михаил
спокойно выходит из хаты, -узелки носит и рухлядь домашнюю. Матушка с дочками заплаканные -
известно, в те годы куда было попу податься? Одно ему слово - лишенец. Мужики ярыжничают,
скалятся - ослобонился поп от работки, намахался кадилом! А отец Михаил - ничего, словно и не
слышит их. Нагрузил свою поводу, встал насупротив дома на колени, землю поцеловал да три земных
поклона положил. Усадил домашних своих, сам вожжи взял и зашагал рядом с подводой. А до города -
верст тридцать, никак не меньше, да такая киселица осенняя, впору волов запрягать!... Что ж тут
такое началось, поминать совестно! И смехом и матерком, и улюлюканьем - выпроводили! Кто-то из
бедовых не дождался, пока уйдет Михаил, видно, невтерпеж было покуражитьса, да как шваркнет по
стеклу поповской хаты! Пропадай, мол, твое! Оглянулся отец Михаил, задержался малость, а потом
далее зашагал. А я стою среди народа и - Матерь Божия! - обида за нашего батюшку вот где стала (он
показал на сердце). За что, думаю, так обижают - все - одного?! Бросился я прочь, задами побежал,
пустился через рощицу, что наперекось дороге была, догоняю их, гляжу - вышагивает отец
Михаил, еле ноги тащит из глины, все молчат, только матушка горько всхлипывает. Заприметили меня,
встревожились - ведь знамо, председателев сынок, такое же отродье! А я, веришь, подбегаю к отцу
Михаилу и бух ему в ноги: Батюшка, кричу, - простите нас Христа ради!" Он подводу остановил, поднял
меня, и вижу - глаза -то у него большие, черные, и слезы в бороду скатываются. " Спасибо, говорит, -
сынок, и сам не ведаешь, как облегчил нас. Господи, по слову Твоему: Ты утаил сие от мудрых и
разумных и открыл то младенцам! Пусть упиваются мудростью века сего!" - И снова плачет. А дочки
его, бедные, такие грустные сидели, а тут воспрянули, обнимают меня. Сел я с ними на поводу, и отец
Михаил говорит мне: " Ты, мальчик, помни о Господе. Когда в в возраст войдешь, не отринь, милый,
Церковь Христову, а для этого прежде всего молись, и Господь не оставит. Вот и апостол учит нас:"
Молитесь непрестанно". И за батьку своего молись: когда человек от Спасителя отпадает, он для всех
бесов открыт. Доехали мы в разговорах до мостика, за ним соседняя деревня начиналась, там меня
заприметить могли. Слез я с подводы.. Расцеловал меня отец Михаил, благословил и спрашивает: " А
где же, сынок, твой крестик?" - " Да батька, - говорю, - отобрал, не велит надевать". Порылся он в
коробе каком-то, крестик с цепкой достал, надел на меня и говорит: " Ты носи потихоньку, пока не
подрастешь, прячь, чтобы батька вдругорять не отобрал...И за нас молись, сынок, как и мы молиться
будем за тебя. А молись так: Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй и прости раба твоего
Михаила и сродников его. И людей, гонящих его... Будешь молиться-то?" - " Буду, - говорю (а сам
в рев), - непременно буду! - " Вот видишь, милок: Бог, Он для детей легче доходит...." Расстались мы.
Иду я домой и думаю: дай-ка я крестик в дупло спрячу, а то увидит еще батька, беда тогда! Завернул я
его в листок кленовый, нашел дупло, заприметил его хорошенько, даже нарубку на стволе оставил,
чтоб отличить значит. Вернулся домой, а уж батька буянит, ровно кобель с цепи сорвался: уже
доложили ему, что председателев сынок попа до рощицы проводил... Любит наш народ ближнему
своему ни за что ни про что напакостить! Вот даже мальцу! " Я из тебя, - орет, - вышибу этот
поповский дух!" На всю деревню, дескать, осрамил! И так отодрал меня, что потом две недели
на лавке отлеживался. Да и то хорошо, что мать вовремя вырвала, а так, почитай, убил бы.
А в селе нашем после того, как церковь закрыли и попа выгнали, что ни год, то новая беда случается.
То леса погорели, то стадо передохло, то озимые померзли. А еще батька мой мозговал, мозговал и
додумался своим умом крест с церкви снять: дескать, вид портит и новой жизни мешает... Забрались
на крышу, стали крест валить, да двое не удержались (пьяные были), сорвались вниз: один до смерти
убился, а другой покалечился. Перепугались все, даже батька мой присмирел. До сих пор стоит наша
церковь с крестом набок.
Да, легко думал наш народ от веры отпасть, хотел лучше пожить да попрохладнее, а им все это боком
вышло. Может я б тоже отпал и бесам угодил, да, видно, молился за меня отец Михаил. Школу я не
стал доучиваться, с седьмого класса ушел. Пошли мы с братней пиловать да плотничать по деревням.
А время голодное было: кого в колхоз погнали, кого, вишь, на Колыму, как батьку моего, за то, что
колхоз развалил и разграбил. А чего там грабить, когда и так ничего не было. А у нас работы - завались
и при деньгах оказались. Стал братеня попивать и меня к этому делу живо приспособил. Привязался я
тогда к водке, ну прямо дня без нее не могу дыхнуть. Трезвый - исправный человек, а как запью, то
шесть недель в лежку. Так и жил. Однажды заснул я в каком-то сарае - летом было - а пробудился и
ничего спросонок разобрать не могу: сараюшко внутри красным светом светится, ровно небо на
закате, а тихо и словно темно. Вскочил я, вижу - кто-то согнувшись вошел и остановился в дверях.
Вгляделся - Матерь Божия! - ведь это отец Михаил. Я сел и дрожу весь. А он против прежнего совсем
старенький стал, седой, только черные глаза те же... И так укоризненно смотрит на меня, головой
качает и говорит: " Что ж ты, сынок!" и вроде как плачет. Я сижу, онемел, пошевелиться не могу.
"Батюшка, - шепчу и сам себя не слышу, - не забыл я о вас!" А он мне с укором: "Меня не забыл, что ж
о Господе не помнишь?" Как услыхал я его слова, так страшно мне стало, весь трясусь, а сон ли это,
аль наваждение какое - подумать не могу и дыхнуть трудно, словно все дыхание из меня ушло. Отец
Михаил качает головой и смотрит на меня. Запомнил я тогда, что лицо у него такое исхудавшее,
темное, и словно черные пятна на висках. И так тяжко мне сделалось, что кажись, постой еще малость
и умер бы. Что уж тогда со мной было, не знаю, а когда в себя пришел, смотрю - сижу на бревнышке у
сарая, небо красное, словно како-то пожар там наверху, и вроде я от своих же слез проснулся. Стал я
осматривать сарай - ни следов, ни отметин никаких! Ничего! Губы мои сами собой разомкнулись, упал
я на траву и все твержу: "Господи! Господи!" А утром, часов в шесть, собрался, в город поехал и - в
церковь. Там и увидел ее - дочку отца Михаила - сразу узнал. После службы к ней подбежал, вижу, она
меня узнала. Я с вопросом - "как батюшка?" Промолчала она немного, и в слезах мне отвечает - " Отца
уже как пять лет тому назад забрали" - "Жив ли он?!" - " Нет, - отвечает, -год назад приходил один
человек, который с отцом сидел и сказал, что умер он год назад. Держали его вместе с уголовниками,
так, когда он помер, все они, взбунтовались: проводить его желаем! Ну, им такие проводы устроили ,
что троих с отцом отправили..." Она рассказывает, а мне невмоготу. -" Я вчера его видел " - сказа я ей,
И о сарае рассказал и о красном огне. "Радуйся - сказала она - наставить тебя приходил, Что
сомневаешься? Иль не знаешь, что не только Господь наш Иисус Христос являлся ученикам
Своим, но и многие святые и мученики посещали после смерти духовных чад своих. Радуйся. Что отец
после смерти тебе помогает! Он часто вспоминал тебя, все сокрушался, как бы ты оставшись один, не
забыл о Господе! И заплакала.


*****

Евгений Капустин

Господь со мной, а с Ним ли я?

Господь со мной, а с Ним ли я?
Вопросы быта и жилья,
Работа, деньги и еда -
Застряли в сердце навсегда.

Когда найду я к Богу путь?
Потом, потом, когда-нибудь...
Я всё пойму, я всё приму...
Не опоздать бы мне к нему!


Не дай мне погибнуть!

Не дай мне погибнуть, не дай мне упасть,
Не дай в никуда провалиться!
Не дай мне принять тошнотворную власть
И сытую жадность на лицах!

Не дай утонуть в суете мелочей!
Не дай мне сгореть раньше срока!
Не дай мне во мраке беззвездных ночей
Отдаться на милость порока!

Не дай потерять образ той красоты,
Что Ты мне оставил в подарок!
Не дай мне смотреть, как сгорают кресты,
И дождь омывает огарок!

Не дай мне забыть о свободе Твоей,
Небесной и лёгкой свободе!
Тоску и печаль в моём сердце развей,
Лучом прикоснись на восходе!

*****
Марина Цветаева (1892 – 1941)
Эпитафия

Тому, кто здесь лежит под травкой вешней,
Прости, Господь, злой помысел и грех!
Он был больной, измученный, нездешний,
Он ангелов любил и детский смех.

Не смял звезды сирени белоснежной,
Хоть и желал Владыку побороть...
Во всех грехах он был - ребенок нежный,
И потому - прости ему, Господь!

*****


Коста́ Хетагу́ров (1859 —1906)

               
                БЕЗ ПАСТУХА

В чаще со стадом пастух не расстанется,
Зорко за ним он следит…
Что же с тобой, молодежь наша, станется,
Кто же тебя защитит?

Ты, обезумев, как стадо голодное,
В чаще блуждаешь лесной, -
Ищешь ты стебли в лесу прошлогодние…
Гибнешь… Что будет с тобой?

О, если б только над горной вершиною
Песню пастух твой запел,
Кликнул тебя – и в семью бы единую
Быстро собрать всех сумел!..


             МОЙ ДРУГ
  
  Когда тебя, мой друг,
  Порой гнетет недуг
  И не находишь облегченья,
  Ты вспомни о Христе.
  Страданья на кресте
  Ослабят вмиг твои мученья.
  
  Когда же радость грез
  Отравит горечь слез,
  Когда тебя постигнет горе,
  Ты вспомни лишь народ
  Среди его невзгод...
  Твои страданья – капля в море.
  

                    ПРАЗДНИЧНОЕ УТРО
  
  Занялася заря... Вот и звон из церквей
  С вестью радостной мир облетает
  И к святым алтарям миллионы людей
   Поклониться Христу призывает...
  
  Разодетой толпой, как большой маскарад,
   Наполняют они все молельни,
  И бедняк, и богач в ожиданье наград
   Раболепно склоняют колени.
  
  Пред святым алтарем с площадным хвастовством
   Ставят ярко горящие свечи
  И под маской смиренья внимают потом
   Пенью клира и пастырской речи...
  
  Так исполнив обряд поклоненья Христу,
   Богу братства, любви, всепрощенья,
  Пред уходом спешат приложиться к кресту
   В фарисейском самообольщенье.
  
  И затем... Все забыв, предаются опять
  Своим мелким житейским занятьям...
  О, когда же, когда захотите понять,
   Что Христос доказал вам распятьем?
  
  Много ль нужно еще вам позорных веков,
   Чтобы силой Христова ученья
  Жизнь избавить свою от тяжелых оков
   Повседневных пиров и безделья?
  
  Много ль нужно еще вам позорных веков,
   Чтоб за братство, любовь и свободу
  Не боялись цепей и терновых венков,
   А несли бы с ним крест на Голгофу?!
  
   
             ХРИСТОС ВОСКРЕС!
  
  Оковы прочь! Раскройтесь, гробы!
  Нетленна смерть, бессильна злоба,
   Любовью попран ад,
  Повержен меч, разбиты цепи,
  Рассеян мрак тысячелетий,
   Народ народу брат.
  
  Ликует мир, цветет природа,
  Повсюду свет, любовь, свобода,
   Разверзлась твердь небес,
  И ангелы предвечным клиром
  Над возрождающимся миром
   Поют: «Христос воскрес!»


*****


Максим Арестов

О Христе

Все суета, суета, суета.
Устало бредешь и не видишь просвета,
Остановись, посмотри на Христа,
Разве Он умер за это, за это?

Кто, как не Он возлюбил и был свят,
Кто, как не Он нас учил об Отце,
Кто за любовь, как преступник распят,
Кто за тебя погиб на кресте!

Распятые руки, как крылья у птицы,
Венок терновый опутал чело.
Ты поспеши до земли поклониться
В сердце впустить постарайся его.

И свет засияет в дороге твоей
Усталость и страх пропадет
Ведь с Другом по жизни идти веселей
И сердце любовь обретет!

Откройся, доверься странник Христу,
У стало бредущий по жизни без света
Поверь, возлюби, будь другом Ему,
Он умер за это, за это, за это!




*****

Павел Смоленый

Рассказ бывшего каторжника

Прозвище "Смоленый" Павел получил в восьмилетнем возрасте при особых обстоятельствах,
о которых речь впереди. Его настоящая фамилия – Тихомиров, он сын крестьянина одной из
беднейших деревушек Могилевской губернии. Семья Тихомировых состояла из отца, матери и двух
малолетних детей – десятилетней Шуры и восьмилетнего Паши. Семья была дружная и религиозная,
пользовалась уважением не только односельчан, но и церковного причта: у них по праздникам
бывал и играл в карты с хозяином даже местный священник. Играли не на деньги, а времяпровождения
ради то в "дурачка", то в "носы", причем проигравшему доставалось картами по носу. Когда у кого-
нибудь из игравших бывали деньги, детей командировали за водочкой, все приходили в веселое
настроение, а "батюшка" говорил: "Умеренно пить не грешно; сам Господь любил веселье и
претворил воду в вино на браке в Кане Галилейской". Дети с интересом наблюдали при этом, как нос
священника краснел не то от водочки, не то от ударов картами, которые особенно ловко наносил
обычно выигрывавший отец. Добряк священник только покрякивал, говоря: "Претерпевший же до конца
спасется" (Матф.10:22); и на нашей улице будет праздник; тогда держись, брат, и ты; написано: "Не
оставайтесь должными никому" (Рим.13:8) и "Какою мерою мерите, такою и вам отмерится" (Матф.7:
2).
Но вот веселой жизни пришел конец. Следовавшие один за другим неурожаи заставили крестьян
деревни Сосновки думать о переселении в Сибирь. Целыми днями толковали они об этом и наконец
решили послать ходоков подыскать подходящий участок земли в одной из сибирских губерний. В число
ходоков попал и Тихомиров, как человек толковый и расторопный. Через три месяца ходоки вернулись.
Участок был найден в Томской губернии. Распродав все имущество, переселенцы тронулись в путь-
дорогу. Несколько вагонов длинного поезда, одного из нескольких переселенческих поездов, заняли
сосновцы. Дело было в 1897 году.
Медленно двигавшиеся поезда делали продолжительные остановки для пересадок на узловых
станциях – Самара, Челябинск, Омск ... По целым неделям переселенцам приходилось ожидать
нужных поездов, и они кое-как, валяясь на полу, проводили дни и ночи в тесных станционных
помещениях. Кипяченой воды в баках не хватало, горячая пища в буфетах была не по карману
беднякам, голодный люд набрасывался на дешевую селедку да вяленую воблу, пил сырую воду. И вот
появились сперва желудочные заболевания, потом холера. Заболевали преимущественно
взрослые. Не доехав до Томска, заболел и Тихомиров. Все признаки говорили о холере. К ужасу его
жены и детей, на одной из станций больного вывели из вагона и отправили в барак для заразных
больных. Конечно, жена и дети также оставили поезд и приютились недалеко от барака за
составленными вместе железнодорожными снеговыми щитами, чтобы по несколько раз в день
справляться о здоровье мужа и отца. С каждым разом вести были печальнее. Прошло три дня, и
убитая горем Тихомирова объявила детям, что и она заболела, как их отец. Душераздирающей была
сцена, когда носильщики забирали у плачущих детей дорогую мать – с нею они лишились последней
опоры. Мать долго не решалась выпустить их из своих объятий, чувствуя, что расстается с ними
навсегда. Но ужаснее смерти была для нее мысль о том, что ее дорогие дети останутся круглыми
сиротами на чужой стороне.
Вот унесли в барак и мать. Дети с воплем отчаяния бежали за людьми, уносившими ее от них, но
тяжелая дверь барака бессердечно захлопнулась перед ними. Какими несчастными и одинокими
почувствовали себя теперь Шура и Паша! Они, как безумные, бегали вокруг барака и звали то отца, то
мать... Ответом им были только грубые окрики сторожей и угрозы побить их, если они не уйдут. Но
дети не переставали кричать и проситься в барак, чтоб умереть с родителями, без которых они жить
не могли и не хотели. Так они бегали до самой ночи, и только ночной холод заставил их подумать об
одежде, которую они с другими вещами оставили у щитов. Придя на место, где они с матерью сидели
до ее болезни, они не нашли своего багажа: кто-то, видно, польстился на нищенские пожитки
переселенцев...
Забившись между щитами, дети плотно прижались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Шура, как
старшая, заботилась о своем братишке. Она до рассвета не сомкнула глаз, и эта ночь показалась ей
вечностью. Лишь только Паша проснулся, они опять побежали к бараку. Первый служитель, который
им там встретился, сказал: "Не приходите больше: утром мы вынесли труп вашего отца, да и мать
ваша, наверное, умрет сегодня".
Трудно было убедить детей не подходить к бараку. Они то и дело заглядывали в окна и звали свою
маму. Неужто навсегда умолкнет для них ее сладкий голос, неужто к вечеру и она будет холодным
трупом?
Да, вечером они узнали, что мать умерла. Обнявшись, они сидели у щитов и горько плакали. Паша в
эту ночь не спал ни минуты, все плакал и тосковал. Сев спиною к щитам, он смотрел на уходившую
вдаль линию железной дороги и мучительно переживал в своем детском воображении все ужасные
события последних дней. Наконец он сказал, заметив идущий поезд: "Шура! Я не хочу жить без мамы и
папы, пойдем, ляжем на рельсы. Пусть паровоз раздавит нас и мы помрем. Зачем нам жить? Куда мы
теперь пойдем? Кому мы нужны?" С этими словами Паша схватил сестру за руку и стал тащить ее к
железнодорожному полотну. Шуру охватил ужас; она обняла братишку и, рыдая, говорила: "Нет, ни за
что не пойду под поезд и тебя не пущу... Боюсь... Страшно!" – "Пусти, я один побегу!" – кричал
мальчик.
Пока они уговаривали один другого, поезд промчался мимо. Паша упал вниз лицом на землю
и завопил: "Зачем ты меня удержала? Я не хочу больше жить!" Старшая сестренка, умная и ласковая,
стала убеждать брата более об этом не думать. Долго пришлось ей его уговаривать, пока он
успокоился и пообещал не думать о смерти, не покидать Шуру совсем одну на свете.
Опять дети сели у щитов, прижавшись друг к другу, и стали ждать рассвета. Они решили пойти утром
на могилу родителей. Холодная ночь тянулась бесконечно долго для прозябших, голодных детей. Но
вот и утро. Дети побежали к кладбищу, где на особо отведенном месте хоронили больных, умерших от
заразной болезни. У ворот кладбища дети попросили сторожа впустить их и указать, где погребены их
родители. Но сторож грубо ответил: "Разве мало их сюда перетаскали за эту ночь? Разве я обязан
знать, кого тут закапывают? Да притом их сваливают в одну яму по десять, а то и по двадцать
человек".
Не добившись ничего, дети уставились заплаканными глазенками сквозь щели забора на
беспорядочные группы холмиков из сырой глины. Долго они так стояли, смотрели и плакали, пока
сторож их не отогнал. Убитые горем, рука об руку, они молча шли назад к щитам, свидетелям их тяжких
переживаний за пять последних дней и их разлуки с матерью. Это место сделалось для них,
осиротевших, чем-то близким, вроде родного дома. Они стали думать и советоваться, как им быть и
что делать. Не хотелось им попасть в барак для осиротевших детей, но они сознавали, что это
было бы для них спасением от голода, который все больше давал о себе знать. Их небольшие запасы
съестного пропали вместе с багажом, а там были и деньги.
Жутко было теперь одиноким детям, голодно и холодно. Весенние жаворонки весело заливались над
ними, распевая свои незатейливые песенки; яркое солнышко золотило все кругом, а в сердцах сироток
была черная ночь. Горе особенно сблизило теперь сестру и брата. Шура стала для Паши как
бы второй матерью: ласкала его, утешала, как могла, и приговаривала: "Не будем унывать, мой
милый! Бог нас не оставит!"
Дети уже решили идти в ближайшую от станции деревню и просить хлеба, как вдруг услышали грубый
окрик: "Вы что тут делаете, вы чьи?" Перед ними стоял незнакомец в форменной одежде
и разглядывал их. Смутились дети и не сразу ответили, что они переселенцы и что их отец и мать
только что умерли. Незнакомец приказал им идти за ним и отвел их на распределительный пункт, где
их сейчас же определили в барак для осиротевших, чего они так боялись, особенно потому,
что грозила разлука: барак для девочек был за несколько станций от этого места. Но несмотря на
мольбы и слезы детей, Пашу повели версты за три от станции в барак для мальчиков, а Шуру
отправили с первым отходившим поездом на ту станцию, где был барак для девочек.
Нетрудно себе представить страдания разлучавшихся детей, ведь каждый терял в другом все, что ему
было дорого в жизни.
Пашу ввели в барак, где было уже сотни три ребятишек. Многие жили там уже довольно давно,
освоились с новыми условиями и были шаловливы. Новичка Пашу они встретили шутками
и увесистыми толчками в бока и спину – для первого знакомства. Через неделю Паша задумал бежать
из барака: вся обстановка, невнимание к нуждам детей, грубость многих ребятишек, драки, крик и
противные постные щи каждый день на обед стали ему невыносимы. И вот он стал выжидать удобного
момента для бегства. Детям не позволяли одним отлучаться из барака, но медлить было нельзя, а
потому в одну темную ночь Паша, выйдя во двор, перелез через дощатый забор и опрометью
кинулся в сторону, противоположную железной дороге. Верстах в пяти от нее начинался большой лес.
Очутившись в чаще, Паша почувствовал себя спокойнее. Теперь он не бежал, а шел, стараясь не
терять из виду опушку леса, чтобы не заблудиться и все же уйти подальше от того места, где был
барак. Долго он так шел, наконец утомился, прилег под одним деревом и скоро заснул. Во сне ему
казалось, что его догнали и притащили в барак, а там били и, раскрывая ему рот, без конца вливали
противных постных щей...
Яркое весеннее солнышко уже сильно пригревало, когда маленький беглец проснулся. Разноголосые
пташки просто оглушали его своим пением; они точно старались похвалиться своим искусством перед
пришельцем в их зеленое царство. Паша сел и стал думать, что ему делать дальше. Решил он идти на
родину, в свою Сосновку; название своей деревни он хорошо помнил. Как хорошо ему когда-то
жилось в Сосновке! Там была такая славная речка, в которой он купался с другими ребятами и ловил
удочкой рыбу... Страшно хотелось ему, конечно, повидаться с милой сестрой Шурой, но где и как ее
найти, он не знал. Да притом и страшно было: как бы его не забрали опять в барак. И вот он решил
храбро идти вперед, подальше от противного барака, а там он будет подробно расспрашивать о
дороге в родные места.
Целый день он шел, стараясь избегать селений, и только в одной деревушке выпросил себе хлеба.
Настала другая ночь, и он пошел в глубь леса, чтобы там заночевать. Опять он лег под большим
деревом и крепко уснул. Перед самым рассветом он почувствовал толчок, и кто-то зычным голосом его
окликнул: "Эй, вставай, мальчуган! Что ты тут лежишь, с кем ты тут?"
Поднявшись, Паша увидел трех здоровенных молодцов, вооруженных с головы до пят, и порядком
испугался. "Не бойся, мы тебя не тронем. Расскажи, зачем ты здесь?" Видя, что это люди не из барака,
Паша откровенно рассказал им все, что ему пришлось пережить и куда он держит путь. Они слушали
его со вниманием: мальчик им, видимо, понравился своею бойкостью и находчивостью.
Посоветовавшись между собою, они решили взять его к себе. "Не то погибнет, – говорили они. – Из
него может выйти толк, раз уж он не побоялся бежать из приюта и пробирается пешком на родину;
нужно только воспитать его по-нашему". О своем решении они объявили мальчугану, причем хвалили
свою жизнь и обещали, что ему у них будет отлично. Паша не прекословил: он боялся этих
вооруженных людей и последовал за ними в глубь леса. На одной поляне их ждали оседланные кони, а
при них еще один дюжий молодец. Он подхватил Пашу под руки, посадил впереди себя на одного из
коней, и они поехали. Ехали они долго по лесным извилистым дорогам, наконец остановились. Коней
куда-то увели, а сами, согнувшись и увлекая за собою Пашу, вступили в какое-то отверстие между
поваленными бурей деревьями и через несколько минут ходьбы в густой чаще очутились на поляне,
где находилось около двадцати человек: большей частью вооруженные мужчины и несколько женщин.
Все взоры обратились на приведенного мальчугана, грязного и обтрепанного. Посыпались
вопросы: кто он, откуда?
Один из мужчин, по-видимому главарь банды, спросил:
– Как тебя зовут?
– Паша, Павел, – твердо сказал мальчик.
– А по фамилии?
– Моя фамилия Тихомиров.
– Ну, это нам не подходит. Твоя фамилия будет "Смоленый", уж больно ты грязный и измазанный, –
шутливо сказал начальник.
С тех пор все его звали не иначе, как "Смоленый". Новая фамилия понравилась всем.
Паше стало ясно, что он попал в шайку разбойников. Мало-помалу он освоился с новой жизнью, и она
ему даже понравилась. Бесшабашная вольность, хорошая пища и веселое настроение под хмельком –
все располагало его к этим людям, и он перестал уже думать о Сосновке. Не забыл он только свою
сестрицу Шуру и часто грустил, думая, что и ее уже нет в живых.
Маленький "Смоленый" вскоре стал любимцем всех разбойников, их забавой. Он живо интересовался
их похождениями и нетерпеливо ожидал новой добычи. Он забыл то, что ему говорили когда-то
родители о грехе воровства; теперь ему даже приятно было видеть награбленные вещи и слушать
рассказы разбойников по возвращении их с "работы", как они называли свое злое дело.
Прошло восемь лет, и шестнадцатилетний "Смоленый" уже принимал активное участие в грабежах и
разбоях. За свою сообразительность, ловкость и храбрость он сделался помощником атамана. Их
"работа" наводила ужас на окрестные селения на расстоянии ста верст в окружности. Дремучие леса
позволяли им спокойно продолжать свое дело. Казалось, их никто не найдет, не потревожит. Грабили
они всех, кто попадался под руку, нередко и убивали.
Но всему приходит конец. Один для разбойников довольно обыкновенный случай
неожиданно произвел полный переворот в их жизни. Дело было глубокой осенью. Группа разбойников,
со "Смоленым" во главе, напала на двух мужчин, проезжавших на подводе лесом, убила их и ограбила;
взяли лошадей, забрали бывшую на убитых одежду и сапоги. Денег при убитых оказалось всего 3 рубля
50 копеек, а в мешке было две книги, которые разбойники сперва хотели бросить, но потом
оставили на папиросы. Книги спрятал у себя "Смоленый". Вечером, после осмотра всех награбленных
за день вещей, он достал книги и стал их просматривать. Одна, под названием "Голос веры", была ему
незнакома, другая называлась "Новый Завет". Об этой книге у него сохранились
смутные воспоминания со времен детства: такая же книга была у его родителей в Сосновке. Лежа на
своей койке, Смоленый, от нечего делать, начал прочитывать те места в книге, которые он случайно
открывал. Вот он читает: "... никто не ищет Бога ... Гортань их – открытый гроб; языком своим
обманывают; яд аспидов на губах их. Уста их полны злословия и горечи. Ноги их быстры на пролитие
крови. Разрушение и пагуба на путях их; они не знают пути мира. Нет страха Божия перед глазами их"
(Рим. 3:11-18). И он подумал: "И прежде были такие люди, как мы". – "Ноги их быстры на пролитие
крови ..." И он вновь увидел, как они скакали на своих быстрых конях за пытавшимися спастись двумя
проезжими, как те просили не убивать их, но без малейшей жалости он и его товарищи лишили их
жизни. При этом воспоминании Смоленому сделалось как-то не по себе, и он подумал: "Кто были эти
люди? Почему у них с собой была эта книга?" Он стал перелистывать "Новый Завет" в надежде найти
какие-либо сведения об убитых. Но там ничего не нашлось, ни одного документа, из которого можно
было бы узнать – кто они и откуда. Лишь на первой странице виднелась краткая надпись, гласившая
следующее: "15 мая 1898 года – день моего обращения к Господу, покаяния и возрождения. В этот
день Он меня простил и омыл Своею святой кровью".
Смоленый не мог понять значения этой надписи и стал перелистывать книгу и читать отдельные
места. – "Или не знаете, что неправедные царства Божия не наследуют?.. И такими были
некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа
и Духом Бога нашего" (1Кор.6:9-11). Затем он наткнулся на молитву какого-то человека, который
говорил: "Господи! половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо"
(Лук.19:8).
Перевернув еще несколько листков, он уже увлекся чтением 23 главы от Луки, где повествуется о
распятии Христа. Особенно заинтересовало его то, что вместе с Христом были распяты два
разбойника, и один из них раскаялся и сознал свою вину, и за это раскаяние Христос обещал ему рай.
Смоленый закрыл книгу, положил ее под подушку и, закутавшись в одеяло, хотел уснуть. Но почему-то
не спалось. На душе было тревожно. Напрасны были старания отогнать навязчивые мысли и забыться
сном. Опять и опять в памяти вставала картина, как те двое просили и молили на коленях
пощадить их ...
Только под утро Смоленый забылся тяжелым сном. Проснулся он с какой-то новой тревогой в сердце.
Все товарищи заметили особенное выражение на его лице и не знали, чем это объяснить. Некоторые
думали, что он заболел. Несколько дней он ходил как в воду опущенный, и никто не мог от него
добиться, что с ним творится. Товарищи, однако, не переставали расспрашивать о причине его
задумчивости, и в конце концов он открылся некоторым из них, рассказав, что не может успокоиться с
тех пор, как прочитал кое-что из книжки, найденной при убитых. Всем стало не по себе: что, мол, это за
книга, от которой так загрустил их веселый товарищ? Иные требовали отдать им эту колдовскую книгу,
чтоб ее сжечь; другие с интересом просили дать ее почитать. Решили, наконец, почитать. И вот, когда
все были в сборе, Смоленый перечитал вслух те места, которые его так поразили. Все слушали с
напряженным вниманием. В самом начале чтения один молодой разбойник уверенно сказал, что эта
книга – Евангелие, что он с нею хорошо знаком. "Моя мать была штундистка, – сказал он, –
и постоянно читала Евангелие. Мать часто водила меня на детские собрания, где читалась эта книга,
а потом дети пели и молились".
Чтение продолжалось довольно долго. По окончании все молча разошлись по разным углам.
Настроение у большинства было подавленное. Никто не мог понять, почему книга произвела на них
такое сильное впечатление. С того дня они время от времени собирались и снова читали Евангелие:
оно действовало на их души неотразимо.
Прошло не более месяца, и вот молодой разбойник, мать которого была штундистка, открыто заявил,
что не может больше продолжать заниматься своим преступным делом. Вслед за ним заявил то же
самое Смоленый. Все разбойники уже видели их молящимися со слезами на глазах. Наконец сделал
такое же заявление и сам атаман. Все с ним были согласны. Но перед ними встал вопрос: что делать
дальше, как начать новую жизнь? Ведь для этого прежде всего нужно отдаться властям. И еще – могут
ли они, если не вдесятеро, то хотя бы частично воздать всем обиженным за причиненное зло?
Конечно, это невозможно. Выход один – отдаться властям. Большинство с этим не согласилось; но тот
молодой разбойник, который первый решил начать новую жизнь, за ним Смоленый и еще пять человек
решили пойти и признаться во всем представителям закона.
Настал день, когда они решили разойтись, кто куда хочет. Прощанье было трогательное. Товарищи
попросили Смоленого напоследок прочитать еще что-нибудь из Евангелия. Он открыл место, где
описывается встреча Христа с двумя бесноватыми, весьма свирепыми людьми, вышедшими из гробов,
т.е. погребальных пещер, из которых Христос изгнал злых духов, после чего исцеленные пошли за Ним.
"Так и с нами случилось, – добавил Смоленый. – Мы желаем оставить нашу греховную
жизнь. Довольно нам делать людям зло! Пойдем за Христом!" С этими словами Смоленый, упав на
колени, громко каялся в своих злодеяниях, каялись также и другие! В общем плаче и стоне слышались
бессвязные возгласы, отдельные слова: "Прости!.. нас ... меня ... не вспомяни мне ... омой Своею
кровью! Дай силу!.. Не буду... не хочу ... обещаю!" и тому подобное. Семь разбойников,
расцеловавшись с остальными, отправились с оружием в руках в ближайший город, а остальные
избрали себе другие пути.
Твердо и решительно подходил к городу Смоленый с товарищами. На первой же улице они обратили
на себя внимание прохожих, недоумевавших, откуда взялась эта группа пестро одетых вооруженных
людей. На углу одной из главных улиц они попросили полицейского указать им, где живет прокурор
окружного суда. Городовой показал на большой двухэтажный дом на этой же улице. Они уже раньше
договорились, что Смоленый, как самый бойкий и речистый, изложит их дело прокурору словесно.
Глазам вошедших представилась большая светлая комната с паркетным полом, где уже около
двадцати человек ожидало приглашения к прокурору. У двери в кабинет стоял курьер. Смоленый
обратился к нему со словами: "Просим вас доложить г-ну прокурору, что нам необходимо его видеть".
Курьер подозрительно покосился на группу вооруженных людей и спросил: "Вы по какому делу?" – "По
очень важному", – ответил Смоленый. Курьер скрылся за дверью. И вот через несколько минут
разбойники стояли перед внушительного вида пожилым господином, немного взволнованным
неожиданным появлением семи вооруженных молодцев. В свою очередь волновались перед
представителем закона и разбойники, решившиеся на такой необычный шаг, как добровольное
признание. "Разрешите объяснить вам, кто мы такие и почему мы здесь, – дрожащим голосом начал
Смоленый. – Мы разбойники, но вы нас не бойтесь; мы пришли к вам во всем признаться и покаяться.
Мы глубоко сознаем, какое зло мы делали, и вот мы пришли отбыть положенное законом за разбои
наказание. Поступайте с нами, как того требует справедливость. А вот наше оружие, возьмите его".
При этих словах Смоленый и все остальные быстро сложили в одну кучу все свое вооружение.
Прокурор растерялся и не сразу овладел собою. Ему впервые в жизни приходилось
присутствовать при исповеди целой группы людей, добровольно отдающихся в руки представителя
закона. Затем он позвонил в полицейскую часть, и через несколько минут явился, во главе с
начальником полиции, небольшой отряд вооруженных солдат. Был составлен протокол
предварительного допроса, и дело направили к следователю. На допросе, когда Смоленый в общих
чертах рассказал историю своей жизни и назвал причину, побудившую его и его товарищей оставить
преступный образ жизни в лесах, прокурор и все присутствовавшие были тронуты, а некоторые с
трудом скрывали слезы. Им трудно было понять, что происшедшая с преступниками внезапная
коренная перемена была только следствием их знакомства с Евангелием. "Я уже не Смоленый
больше, а Павел Тихомиров, – говорил юноша, – я хочу служить Богу и людям; я безропотно буду
переносить полагающееся мне по закону наказание. Мы теперь в ваших руках". И ему вторили все его
товарищи.
Прокурор, волнуясь, отдал приказание немедленно отвести всех семерых в тюрьму и
посадить каждого в одиночную камеру до окончания следствия. Бывших разбойников повели в тюрьму
с сопроводительным пакетом. Оставшиеся в кабинете прокурор и полицеймейстер долго обсуждали
невиданный случай. Ведь обычно преступники либо отрицают свою виновность, либо с трудом и лишь
частично в ней сознаются под давлением неоспоримых улик, или сознают себя виновными лишь тогда,
когда пойманы на месте преступления; эти же пришли с повинной добровольно ... Значит, велика сила
Евангелия, если она перерождает людей!
Полицеймейстер ушел, а прокурор, закончив прием, сейчас же рассказал своей жене о раскаявшихся
разбойниках. Велико было и ее удивление. Подумав, она сказала: "Один из распятых с Христом
разбойников также раскаялся, но он был прибит ко кресту и не мог никуда уйти; эти же люди могли не
приходить, а продолжать разбойничать, скрываясь в тайге. Это просто особый случай, небывалый в
истории юриспруденции!"
Наступил вечер, а прокурор с женой никак не могли успокоиться.
– Как ты думаешь, Таня, – сказал прокурор, – не почитать ли и нам Евангелие? Может быть, мы
узнаем, чем оно так действует на людей, а то ведь мы с тобою совсем его не знаем.
– Да я как-то читала, – с достоинством сказала Татьяна Александровна, – однако не понимаю, что там
могло так на них подействовать.
Юрий Николаевич встал и пошел искать Новый Завет в своей библиотеке, пока жена на кухне
распоряжалась насчет ужина. Юрий Николаевич вооружился очками и, открыв Новый Завет, стал его
перелистывать. Его внимание привлекла 12 глава Евангелия от Иоанна, и он начал ее читать. Читая,
он мысленно одобрял Марию, которая для Христа не пожалела драгоценного благовония, и осуждал, с
точки зрения свода уголовных законов, предателя Иуду, этого тайного вора, подводя его деяния под
соответствующие статьи. Он поражался всемогуществом Христа, воскресившего Лазаря, тело которого
уже начало разлагаться, и удивлялся неверию законников, бывших, вероятно, среди очевидцев
неслыханного чуда. Он серьезно задумался над притчею о пшеничном зерне, которое
должно умереть, чтобы принести плод, но не мог понять истинного смысла иносказания. Когда же он
дошел до слов: "Когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе", он почувствовал, как вдруг
близок и дорог стал ему Распятый, как душа его согрелась и потянулась ко кресту, с которого
раздалось великое слово: "Совершилось!" И он подумал – не это ли та сила, которая привлекла
Тихомирова? При чтении конца 12-й главы на него напал какой-то страх, когда он прочел:
"Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судьею себе: слово, которое Я говорил, оно
будет судить его в последний день".
Тут ему стало ясно, почему разбойники оставили свое гнусное дело ...
Но вот вернулась Татьяна Александровна. "Над чем ты так задумался, что тебя так поразило?" –
спросила она. Юрий Николаевич начал было объяснять, но непривычная тема и непривычные мысли
еще не укладывались в слова, и Татьяна Александровна не могла ничего понять. Ужин кончился.
Ночью Юрий Николаевич не мог уснуть. Лишь только закроет он глаза, как ему слышится: "Слово Мое
будет судить ..." И ему кажется, что он подсудимый и слышит статьи Божьего закона, осуждающие его,
прокурора, за все сделанные им в жизни проступки и присуждающие его к вечному заключению
во тьме кромешной, а он будто ищет защитника, зовет его, но найти не может. Он забывался коротким
сном, но и во сне не находил успокоения. Под утро он рассказал жене о том, что передумал и
перечувствовал вечером и ночью; но она объяснила его состояние переутомлением; когда же он
объявил, что решил оставить должность прокурора, она испугалась и подумала, что он сошел с ума.
Но Юрий Николаевич был тверд в своем решении. Ему стало ясно, что вознесенный на крест Сын
Божий привлек к Себе и его, прокурора, и отныне будет его личным Спасителем.
Павла Тихомирова и его товарищей посадили в одиночные камеры. Все следователи, допрашивающие
бывших разбойников, удивлялись сделанному ими шагу и особенно поражались факту, что эти люди
совершенно переродились под влиянием Евангелия. Так вот какова сила этой Божественной книги,
когда к ней подходят с чистым сердцем и желанием знать правду! Вскоре в городе начали говорить не
только о раскаянии бывших разбойников и внезапном необъяснимом уходе в отставку прокурора, но
и о том, что тюремный священник потребовал изоляции бывших преступников, утверждая, что под
влиянием Тихомирова и его товарищей арестанты принимают их веру. Но огонь Евангелия трудно
было погасить, и он горел по всем камерам. Многие из арестантов и некоторые из тюремной стражи
чуть ли не наизусть заучили главы 12 и 16 Деяний Апостолов, так они им нравились.
Через год все семеро предстали перед судом. Новому прокурору не пришлось сгущать краски в своей
обвинительной речи ввиду их добровольного признания. А бывший прокурор, выступавший теперь в
качестве защитника, просил присяжных о снисхождении для людей, пришедших с повинною и
желающих начать трудовую, честную жизнь. Тем не менее они были приговорены к десятилетним
каторжным работам. Приговор они выслушали с полным смирением, в сознании, что его заслужили, и
отказались от своего права обжалования. Суд проходил при открытых дверях. Когда им было
предоставлено последнее слово, каждый из них в тех или других безыскусных выражениях жалел о том,
что столько лет причинял людям зло, и говорил о действии на его душу Того, Кого он узнал из
Евангелия. Многие в зале были растроганы, и было заметно, что во многих сердцах зерно Слова Божия
уже пустило живой росток. После суда арестанты были отправлены по назначению в разные места
заключения, кроме Тихомирова и Соловьева, которых направили в одно и то же место. Прощаясь
друг с другом, каждый давал обещание быть при всех обстоятельствах честным, оставаться верным
Господу и говорить другим о Его любви. Тихомиров и Соловьев были отправлены за Байкал. По всем
пересыльным тюрьмам, где им только приходилось бывать, они рассказывали о том, как их спасло
Евангелие, и говорили о любви Божией к кающемуся грешнику. И везде находились люди, с особым
вниманием слушавшие их простое свидетельство и принимавшие его к сердцу. Каторжане, участь
которых теперь разделяли Тихомиров и Соловьев, были особенно внимательными слушателями
живого слова, и по прошествии некоторого времени иные из них отдавались Господу всецело. По
прошествии двух лет власти заметили, что каторжане, всегда неспокойные, как-то присмирели, а
некоторые вели себя безукоризненно.
Тихомиров на своем пути за Байкал везде справлялся о судьбе переселенцев из
Могилевской губернии, надеясь узнать что-либо о местопребывании своих односельчан и, прежде
всего, узнать, где его сестра, жива ли она. Письма, которые он писал на родину, оставались без
ответа. О, как часто он думал о своей милой сестрице Шуре, как хотелось бы рассказать ей о всех
своих переживаниях, а главное – об обращении от своих мертвых дел к живому упованию на Христа!
Но вот, по прошествии нескольких лет, по случаю какого-то события государственной важности была
объявлена амнистия, и Тихомиров Павел с Соловьевым Григорием были досрочно освобождены.
Прощаясь со всеми уверовавшими через них на каторге, они поручали всех Богу, как своих духовных
детей, а те плакали при разлуке с духовными отцами своими. И вот Тихомиров с Соловьевым пошли
пешком по направлению к Томску и Иркутску. Заветная их мысль была пробраться в Европейскую
Россию, на родину, которую они еще помнили. Все, с кем им приходилось встречаться на пути и на
ночлегах, интересовались ими и расспрашивали – кто они, откуда и куда идут. История бывших
разбойников всех интересовала, и от их рассказов люди умилялись, и многие сердца загорались
желанием служить Господу. В некоторых поселках они находили верующих братьев и сестер, с
которыми проводили вечера в дружной братской беседе и чтении Слова Божия. Верующие были рады
видеть торжество Евангелия в обращении погибающих грешников и благословляли имя Господне. В
одном поселке, где они праздновали день воскресный и рассказывали в большом собрании о своей
былой жизни и о спасении, произошло большое пробуждение: несколько десятков душ обратилось к
Господу. Велика была радость по этому поводу.
Была ранняя весна. Разливались реки, природа оживала после долгого зимнего сна;
перелетные птицы громадными стаями спешили в родные места, где оставили свои гнезда, а
Тихомиров и его товарищ стремились на родину, где их гнезда были давно разорены ... От линии
железной дороги они далеко не отходили. Тихомиров старался, но не мог припомнить название той
станции, где он потерял отца, мать и сестру. Ему хотелось взглянуть на те снеговые щиты, под
защитой которых он столько выстрадал когда-то в детстве. При воспоминании о пережитом слезы
покатились по его щекам и он воскликнул: "Ах! Дорогие вы мои ... оставили вы меня одного, и вот я
должен скитаться по белу свету!" Но он тут же вспомнил, что и сам Сын Божий на земле не имел
пристанища и был одинок, даже среди родных.
День клонился к вечеру, когда путники подходили к маленькому городку на берегу реки, недалеко от
железной дороги. Свернув в одну из улиц, они спросили: "Нет ли здесь верующих?" Им указали на один
красивый небольшой дом среди высоких елей. Подходя к дому, они увидели игравших у крылечка двух
детей, а поодаль – занятую чем-то молодую хорошо одетую женщину, которая им приветливо
улыбнулась. Подойдя к ней, они заговорили с нею, сказав, что они верующие и просят приюта на ночь.
Женщина ласково пригласила их в дом, прибавив, что для братьев всегда найдется место.
Она позвала своего мужа, который копал грядки в огороде, и он тотчас пришел с радушным
приветствием и остался с ними, а тем временем хозяйка спешила приготовить чай. Пока грелся
самовар, она подоила двух коров и накрыла стол. И чего там только не было: большие куски
сливочного масла, сметана, большой молочник со сливками, два-три сорта печенья, вареные яйца и
прекрасный белый хлеб – все манило взоры изголодавшихся путников. Большая лампа бросала яркий
свет на белоснежную скатерть, а блестящий самовар весело шумел. Вошла приветливая хозяйка в
обшитом кружевами белом переднике и сказала мужу: "Леня, приглашай братьев к столу. Милости
просим за стол, дорогие гости!" Все подошли к столу, и хозяин стал призывать благословение Божие.
Он благодарил Бога за Его любовь и заботу, благодарил за дорогих гостей, просил, чтобы Господь
хранил их в вере, и просил благословения на пищу. Тихомиров никогда в жизни не бывал за таким
обильным столом и в такой гостеприимной, милой семье. Его душа переполнилась чувством
восхищения и умиления. Детки хозяев, мальчик и девочка, также заняли свои места за столом,
внимательно посматривая на гостей и прислушиваясь к разговору. Начатый Тихомировым до чая
рассказ был им прерван на том месте, где разбойники в лесной глуши впервые открыли взятое
у убитых проезжих Евангелие. По просьбе хозяина Тихомиров теперь продолжал. Он живо описал, как
мало-помалу Евангелие проникло в его душу и души его товарищей, как они сокрушались о своих
злодеяниях и как решили оставить свой образ жизни и отдаться правосудию; как уверовал прокурор и
как их судили; рассказал о пребывании своем в пересыльных тюрьмах и о годах, проведенных на
каторжных работах до амнистии. Хозяин и хозяйка не сводили глаз с рассказчика, а хозяйка часто
вытирала катившиеся по лицу слезы, как бы желая скрыть их от сидевших за столом.
В беседе время бежало незаметно; большие часы звонко пробили полночь. Все стали на колени и
благодарили Бога за чудные дела Его для спасения гибнущих грешников.
– Куда же вы теперь, братья, направляетесь? – в волнении спросила хозяйка, когда все встали.
– Мы решили пойти на родину, в Россию, – ответил Тихомиров.
– А есть там у вас кто-нибудь из ваших родных? – продолжала она.
– Вот у Соловьева есть или была там мать, верующая; она жила в Киевской губернии. А у меня нет
никого, ни отца, ни матери; иду просто посмотреть свое родное гнездо – деревню в Могилевской
губернии, а главное – есть у меня большое желание сказать своим землякам о Господе и Его любви к
нам.
– А вы давно остались сиротою? – продолжала хозяйка.
– Я потерял родителей, когда мне было восемь лет. Потерял я их тут, в Сибири, когда мы, как
переселенцы, ехали сюда на жительство. Отец умер двумя днями раньше матери.
Хозяйка схватилась обеими руками за стол и стояла, подавшись вперед и впиваясь глазами в
Тихомирова. Муж смотрел на нее с удивлением, не понимая, почему она так увлеклась расспросами и
не идет стлать постели.
А гость продолжал:
– Мы остались круглыми сиротами вдвоем с моей сестрицей, которая была немного старше меня. На
другой день после смерти матери я ее потерял и до сих пор ничего о ней не знаю; наверно, она
погибла, как погибло много осиротевших детей в невозможных условиях быта переселенцев. Хорошая
это была девочка; она меня жалела, как родная мать.
И Тихомиров заплакал. Бледная как смерть, хозяйка воскликнула, заливаясь слезами:
– Не ты ли это – милый мой братец Паша? Скажи скорее; сердце говорит мне, что это ты.
– Шура! Тебя ли я вижу? Ангел ты мой, милая сестра! – рыдая, как ребенок, воскликнул он.
– Да, это я, твоя сестрица, милый ты мой! Уж как я болела о тебе душой!
Брат и сестра бросились друг другу в объятия, целовались, плакали; снова плакали и снова
целовались... Тихомиров бросился к детям, которые, глядя на маму, тоже плакали; он целовал то их,
то мужа сестры. В общей радости принял участие и Соловьев, пораженный неожиданной встречей
потерявших друг друга брата и сестры. О, что это была за радость! Шура так разволновалась, что не
знала, за что взяться. Она снова и снова подходила к Паше, обнимала его и говорила:
– Ты ли это, братец, тебя ли я вижу? О, какое счастье! Когда вы подошли к нашему дому, я словно
нашла что-то драгоценное; сердце наполнилось дивною радостью, я не понимала, почему это. Мне
сейчас же захотелось приютить вас у себя и угостить. Я и так после пережитого мною бедствия всегда
с радостью принимаю нуждающихся, а тут как-то особенно душа к этому стремилась. Теперь я знаю,
почему: пришел ко мне мой милый братец; ведь двадцать лет мы с тобой не виделись. О, что за
радость!..
И они снова упали на колени и славили Господа с таким жаром, как никогда раньше. Все славили
Господа, и даже пятилетняя дочурка Шуры сказала: "Добрый Иисус, спасибо Тебе, что Ты привел
к нам дядю Пашу!" Плакали все, а Алексей Васильевич благодарил Бога за такой драгоценный подарок
его жене.
Было три часа полуночи, а они еще не спали, и даже дети не ложились. Снова пили чай, беседовали и,
наконец, поручив себя хранению Господа, разошлись перед рассветом. После пережитых
волнений сон у всех был беспокойный. Паше грезилось, что он опять в лесу и читает товарищам-
разбойникам Евангелие ... Прощанье с ними, прокурор, суд, пересыльные тюрьмы, каторга ... Когда он
просыпался и убеждался, что это только сон, он снова славил Господа. Утром за чаем – опять
удивление и восхищение милостью Божией, Его заботливостью о сиротах. Шура опять просила брата
рассказывать о его переживаниях с того дня, как они расстались у снеговых щитов железнодорожной
станции. Она сама всего натерпелась в бараке для девочек, где оставалась до глубокой осени.
Настали холода, а барак не отапливался. Начались эпидемии, дети умирали десятками. Тогда из
окрестных поселков начали приходить добрые люди и забирать к себе детей, чтобы не дать им
замерзнуть зимой. Шуру взяла одна бедная вдова, верующая, у которой было своих четверо детей. В
маленькой избенке с дерновой крышей перезимовала Шура у тети Дуни. Хлеб у них был. Тетя Дуня
всегда читала Евангелие и молилась с детьми. В этом поселке была и школа. Шура училась хорошо и
любила читать, особенно Евангелие. Четырнадцати лет она сознательно обратилась к Господу.
Заявила, что желает принять крещение, получила его и была принята общиною. Прошло еще четыре
года. Шура повзрослела и слыла хорошей работницей и первой певицей в хоре. Все ее любили.
Никому и в голову не приходило, что Шура не дочь тети Дуни. Они очень любили друг друга. Хор этого
поселка нередко ездил по другим поселкам и даже городам, работая для Господа. Однажды певцы и
певицы решили посетить тот городок, в котором Шура теперь живет. И вот Господь обильно
благословил их труд для Него. Под влиянием вдохновенных речей бывшего с ними проповедника и
прекрасного пения хора обратилось к Господу несколько десятков человек, в числе их молодой
бухгалтер, служивший в одном торговом доме. Спустя год он стал мужем Шуры, и живет она с
Алексеем Васильевичем в любви и согласии, имея двух детей. Когда Шура кончила рассказывать о
себе, Паша напомнил ей, как он после смерти родителей хотел было броситься под поезд и как Шура,
плача, его убеждала не делать этого отчаянного шага, говоря: "Не унывай, мой милый, нас Господь не
оставит". Теперь Шура и Паша вспомнили слова псалмопевца: "Пойте Богу нашему, пойте имени Его
... Имя Ему – Господь; и радуйтесь пред лицом Его. Отец сирот и судья вдов Бог во святом Своем
жилище. Бог одиноких вводит в дом, освобождает узников от оков ..." (Пс.67:5-7). И они снова славили
Господа.
С желанием Паши отправиться на родину, чтобы призвать ко Христу оставшихся там родственников и
односельчан, Шура была согласна; но сердце влекло ее сопровождать его и помогать в работе над
уверовавшими душами. Алексей Васильевич охотно на это согласился, обещая хорошо присматривать
за мальчиком, а девочку Шура решила взять с собою. Средства для поездки дал Алексей Васильевич.
Через три дня они уже ехали в Европейскую Россию. Вот, наконец, Самарская губерния, Саратовская,
Пензенская, Воронежская, Курская и Киевская. В Киеве Соловьев простился с Пашей и Шурой и поехал
в свою деревню в надежде присоединиться к ним после свидания с матерью, а они поехали в
Могилевскую губернию. Вот и родная Сосновка!.. Въехав в деревню, они стали расспрашивать о
Тихомировых, и оказалось, что в Сосновке проживают два родных брата их отца, две тетки и несколько
дальних родственников. Все они удивились появлению в их деревне Паши и Шуры, о которых слышали,
что они умерли вслед за родителями, не доехав до места назначения. Каждый звал их к себе в гости.
Вскоре все они узнали, что новонайденные молодые родственники – христиане: когда их приглашали
ознаменовать радость свидания выпивкой, они отказывались, говоря, что христианам этого не
полагается. Но почему же, удивлялись сосновцы, ведь и они христиане, а пьют водку при каждом
случае. Отсюда обыкновенно начиналась беседа, потом переходили к чтению Слова Божия. Сильно
действовал на всех рассказ Паши о том, каким путем он пришел к спасению. Почти каждый вечер
сосновцы собирались к Тихомировым слушать Слово Божие, и мало-помалу истина пробивала кору
застарелых предрассудков. Многие нашли в Христе своего личного Спасителя и решили отдаться
Господу. И вот новое испытание ... Священник заволновался и поднял на ноги всю окрестную полицию
доносом, что приехал какой-то каторжник и поколебал в народе все устои православной веры, и если
власть не вмешается, то от нового учения могут пострадать устои государства. Ночью явился на
квартиру Тихомировых полицейский и повел Павла к становому приставу. Утром в канцелярию
пристава прибыли следователь и священник. Во время допроса Павла был составлен протокол.
Тихомирова отправили под конвоем в тюрьму уездного города до суда.
Шура очень затужила о брате. Пришлось ей уехать обратно в Сибирь, даже не повидав его, так как
свидания с подсудимыми не разрешались до суда. А он через несколько дней прислал ей письмо
следующего содержания: "Дорогая моя сестра Шура! Прошу тебя не скорбеть обо мне ... Я очень рад,
что уже не как разбойник и вор, но как христианин удостаиваюсь быть участником в страданиях моего
Спасителя ... Радуюсь этому невыразимо, так как и в тюрьме много погибших душ жаждет спасения,
которое я имею возможность возвестить во Христе. Не унывай, а молись обо мне. Целую тебя, Леню и
деток ваших".
До суда прошел целый год, и Павел побывал уже в трех тюрьмах. Всюду он проповедовал Христа, и
всюду грешники обращались на путь спасения. Тюремные священники просили власти избавить их от
еретика, с которым нет никакой возможности сладить. Суд приговорил Тихомирова к двум
годам ссылки в Енисейскую губернию за "совращение православных в штунду". Оказалось, что в одной
Сосновке перестало ходить к "батюшке" на исповедь и молиться иконам около ста душ.
Из зала суда Павел был отправлен через пересыльные тюрьмы опять в так хорошо знакомую ему
Сибирь. Ему удалось известить Шуру и Леню, каким поездом он будет ехать через ближайшую к ним
станцию, и они вышли с ним повидаться. Видеться пришлось только через решетку арестантского
вагона. Шура плакала – жаль ей было брата; но он смотрел на нее, радостно улыбаясь и
давая понять, что он рад страдать за Христа.
Прошли и эти два года. Жизнь Тихомирова в ссылке всюду отражала чистый и святой образ жизни
Христа, что и было причиной успеха его свидетельства. За это время он вел переписку с Шурой, а
также с Соловьевым, который писал ему, что остался жить в родном селе, где небольшая община
евангельских христиан встретила его по-братски, и что он работает в ней с большим благословением.
Мама его еще жива и очень счастлива, что Бог ответил на ее молитвы о сыне и спас его. Теперь она,
радостная и спокойная, доживает свой век на иждивении своего трезвого и честного сына-христианина.
По отбытии срока ссылки Паша уехал к Шуре, решив всю свою жизнь посвятить спасению
грешных душ. Он не захотел связывать себя семейными узами, чтобы ничто не мешало ему
проповедовать Благую Весть Бога людям, то самое Евангелие, которое его и многих погибающих
переродило. Работал он при общине того городка, где жила Шура, и в других местах Сибири, но
постоянная его квартира была у сестры, чему был рад и ее муж. Шура часто сопровождала брата по
деревням, как его соработница во Христе. Община христиан в этом городке процветала духовно.
А на первой странице того Евангелия, которое он когда-то взял у убитого им брата, Павел Тихомиров
сделал и свою запись. Она гласила: "Прости меня ради Христа, дорогой брат; я убил тебя, потому что
сам был мертв во грехах моих. Господь меня простил и оживотворил. А твоя безвременная телесная
смерть привела к вечной жизни не только меня, но и многих подобных мне разбойников и грешников.
Твое Евангелие, как живой поток, размягчило зачерствелую душу, напоило меня, жаждущего, и течет
далее. Да будет благословен твой Бог и мой! Аминь".


*****

Федор Тютчев (1803 – 1873)

И гроб опущен уж в могилу
И гроб опущен уж в могилу,
И все столпилося вокруг...
Толкутся, дышат через силу,
Спирает грудь тлетворный дух...

И над могилою раскрытой
В возглавии, где гроб стоит,
Ученый пастор, сановитый,
Речь погребальную гласит...

Вещает бренность человечью,
Грехопаденье, кровь Христа...
И умною, пристойной речью
Толпа различно занята...

А небо так нетленно-чисто,
Так беспредельно над землей...
И птицы реют голосисто
В воздушной бездне голубой...

*****

Поликсена Соловьева (1867 – 1924)

Тайна Смерти

Ночь темный, тусклый взор на землю опустила,
И дремлет, и молчит, крылом не шевеля...
В тумане, как в дыму, погасли звезд кадила,
И паутиной снов окутана земля.

Жизнь умерла кругом, но тайны воскресают.
Неуловимые, как легкий вздох ночной,
Они встают, плывут, трепещут, исчезают,
И лишь одна из них всегда во мне, со мной.

То - смерти вечная, властительная тайна;
Я чувствую ее на дне глубоких снов,
И в предрассветный час, когда проснусь случайно,
Мне слышится напев ее немолчных слов:

«Я здесь, как сердца стук и как полет мгновений,
Я - страх пред вечностью; но этот страх пройдет,
И ледяной огонь моих прикосновений
Лишь ложные черты и выжжет, и сотрет...»

И ясно вижу я в те вещие мгновенья,
Что жизнь ответа ждет - и близится ответ,
Что есть - проклятье, боль, уныние, забвенье,
Разлука страшная, но смерти - нет...


*****

Алексей Плещеев (1825 – 1893)

Больной

Томим недугом, одинокий,
Он в душной комнате лежал;
Сурово ночь в окно глядела,
И ветер в трубах завывал.

Он молод был... Сгубила рано
Его всесильная нужда...
Лицо его следы носило
Ночей бессонных и труда.

Лежал он бледный, неподвижный;
Огонь в глазах его потух;
Он видел смерть... и к ней с мольбою
Взывал его скорбящий дух:

«Помедли, смерть! Не дай в могилу
Во мраке ночи мне сойти.
При блеске дня хочу я миру
Сказать последнее прости!

Я вижу: призраков ужасных
Толпа кружится предо мной;
Их царство - тьма... И торжествуют
Они над спящею землей...

Как отвратительны их лики!
Порока, зла на них печать!
Но это буйное веселье
Должно с зарею миновать...

Она разгонит их... И люди
Пошлют ей радостный привет!
Помедли, смерть! Пускай увижу
Я утра нового рассвет!»

Он говорил, но жизни пламень
В груди больного догорал...
И ночь всё хмурилась... И ветер
Сердито в трубах завывал.

Страдал он в жизни много, много
Страдал он в жизни много, много,
Но сожаленья не просил
У ближних, так же как у Бога,
И гордо зло переносил.

А было время - и сомненья
Свои другим он поверял,
Но тщетно... бедный не слыхал
От брата слова утешенья!

Ему сказали: «Молод ты,
Остынет жар в крови с летами,
Исчезнут пылкие мечты...
Так точно было прежде с нами!»

Но простодушно верил он,
Что не напрасны те стремленья,
И прозревал он в отдаленьи
Священной истины закон.

Ему твердили с укоризной,
Что не любил он край родной;
Он мир считал своей отчизной
И человечество - семьей!

И ту семью любил он страстно
И для ее грядущих благ
Истратить был готов всечасно
Избыток юных сил в трудах.

Но он любимым упованьям
Пределы всюду находил
В стране рабов слепых преданья,
И жажды дел не утолил!

И умер он в борьбе бесплодной,
Никто его не разгадал;
Никто порывов не узнал
Души любящей, благородной...

Считали все его пустым,
И только юность пожалели;
Когда ж холодный труп отпели,
Рыданья не было над ним.

Над свежей юноши могилой
Теперь березы лишь шумят
Да утром пасмурным звучат
Напевы иволги унылой...


*****
Анна Ахматова (1889 – 1966)

Бесшумно ходили по дому
Бесшумно ходили по дому,
Не ждали уже ничего.
Меня привели к больному,
И я не узнала его.

Он сказал: "Теперь слава Богу", -
И еще задумчивей стал.
"Давно мне пора в дорогу,
Я только тебя поджидал.

Так меня ты в бреду тревожишь,
Все слова твои берегу.
Скажи: ты простить не можешь?"
И я сказала: "Могу".

Казалось, стены сияли
От пола до потолка.
На шелковом одеяле
Сухая лежала рука.

А закинутый профиль хищный
Стал так страшно тяжел и груб,
И было дыханья не слышно
У искусанных темных губ.

Но вдруг последняя сила
В синих глазах ожила:
"Хорошо, что ты отпустила,
Не всегда ты доброй была".

И стало лицо моложе,
Я опять узнала его
И сказала: "Господи Боже,
Прими раба твоего".


*****

Дмитрий Мережковский (1865 – 1941)

Старость

Чем больше я живу — тем глубже тайна жизни,
Тем призрачнее мир, страшней себе я сам,
Тем больше я стремлюсь к покинутой отчизне,
К моим безмолвным небесам.

Чем больше я живу — тем скорбь моя сильнее
И неотзывчивей на голос дольних бурь,
И смерть моей душе все ближе и яснее,
Как вечная лазурь.

Мне юности не жаль: прекрасней солнца мая,
Мой золотой сентябрь, твой блеск и тишина,
Я не боюсь тебя, приди ко мне, святая,
О, Старость, лучшая весна!

Тобой обвеянный, я снова буду молод
Под светлым инеем безгрешной седины,
Как только укротит во мне твой мудрый холод
И боль, и бред, и жар весны!


*****

Николай Некрасов (1821 – 1878)

Ангел смерти

Придет пора преображенья,
Конец житейского пути,
Предсмертной муки приближенье
Заслышу в ноющей груди,
И снидет ангел к изголовью,
Крестом трикраты осеня,
С неизъяснимою любовью
И грустью взглянет на меня;
Опустит очи и чуть внятно,
Тоскливо скажет: «Решено!
Под солнцем жизнь не беззакатна,
Чрез час ты - мира не звено.
Молись!» - и буду я молиться,
И горько плакать буду я,
И сам со мною прослезится
Он, состраданья не тая.
Меня учить он будет звукам
Доступных Господу молитв,
И сердце, преданное мукам,
В груди их глухо повторит.
Назначит смертную минуту
Он, грустно голову склоня,
И робко спрашивать я буду:
Господь простит ли там меня?
Вдруг хлад по жилам заструится,
Он скажет шепотом: «Сейчас!»
Святое таинство свершится,
Воскликнут ближние: «Угас!»
Вдруг... он с мольбой закроет очи,
Слезой зажжет пустую грудь
И в вечный свет иль к вечной ночи
Душе укажет тайный путь...
Не рыдай так безумно над ним
Не рыдай так безумно над ним,
Хорошо умереть молодым!
Беспощадная пошлость ни тени
Положить не успела на нем,
Становись перед ним на колени,
Украшай его кудри венком!
Перед ним преклониться не стыдно,
Вспомни, сколькие пали в борьбе,
Сколько раз уже было тебе
За великое имя обидно!
А теперь его слава прочна:
Под холодною крышкою гроба
На нее не наложат пятна
Ни ошибка, ни сила, ни злоба...
Не хочу я сказать, что твой брат
Не был гордою волей богат,
Но, ты знаешь: кто ближнего любит
Больше собственной славы своей,
Тот и славу сознательно губит,
Если жертва спасает людей.
Но у жизни есть мрачные силы -
У кого не слабели шаги
Перед дверью тюрьмы и могилы?
Долговечность и слава - враги.
Русский гений издавна венчает
Тех, которые мало живут,
О которых народ замечает:
«У счастливого недруги мрут,
У несчастного друг умирает...»

*****  
     
Эдуард Губер (1814 – 1847)

Смерть и Время

Смерть

Всё мое - и плод, и семя;
Бесконечна власть моя.
Покорись, седое время,
Я владычица твоя.
Всё мое! Я всем владею;
Что родится - то умрет;
Всё под властию моею,
Всё в гробах моих сгниет.
Где следы твоих деяний?
Где немолчные дела?
Семена твоих созданий
Я же жатвой собрала.
Где твой Рим? твои державы?
Где плоды твоих трудов?
Всё легло в борьбе кровавой,
Спит на дне моих гробов.
Всё мое - и плод, и семя;
Всё под властию моей!
Покорись, седое время,
Пред владычицей твоей!

Время

Без конца и без начала,
Я отец и сын веков;
А тебя судьба сковала
Мертвым тлением гробов.
Где лежат твои могилы,
Где гниют твои гробы,
Там мои живые силы
Строят здание судьбы.
Из твоих могил беру я
Семена моих трудов,
Колыбель мою творю я
Из досок твоих гробов.
Без конца моя дорога.
Цепь веков в моих руках.
Я ношу одежду Бога
На бессмертных раменах.
Без границ мое теченье,
Бесконечно как судьба;
Ты сама - мое рожденье;
Я - владыка, ты - раба.


Светлана Бурдак

ПРОФЕССОР И СТУДЕНТ.


Профессор в университете задал своим студентам такой вопрос.
— Всё, что существует, создано Богом?
Один студент смело ответил:
— Да, создано Богом.
— Бог создал всё? — спросил профессор.
— Да, сэр — ответил студент.
Профессор спросил:
— Если Бог создал всё, значит, Бог создал зло, раз оно существует. И согласно тому принципу, что
наши дела определяют нас самих, значит, Бог есть зло.
Студент притих, услышав такой ответ. Профессор был очень доволен собой. Он
похвалился студентам, что он ещё раз доказал, что вера в Бога - это миф.
Ещё один студент поднял руку и сказал:
— Могу я задать вам вопрос, профессор?
— Конечно, — ответил профессор.
Студент поднялся и спросил:
— Профессор, холод существует?
— Что за вопрос? Конечно, существует. Тебе никогда не было холодно?
Студенты засмеялись над вопросом молодого человека. Молодой человек ответил:
— На самом деле, сэр, холода не существует. В соответствии с законами физики, то, что мы считаем
холодом, в действительности является отсутствием тепла. Человек или предмет можно изучить на
предмет того, имеет ли он или передаёт энергию. Абсолютный ноль (–460 градусов по Фаренгейту)
есть полное отсутствие тепла. Вся материя становится инертной и неспособной реагировать при этой
температуре. Холода не существует. Мы создали это слово для описания того, что мы чувствуем при
отсутствии тепла.
Студент продолжил:
— Профессор, темнота существует?
— Конечно, существует.
— Вы опять неправы, сэр. Темноты также не существует. Темнота в действительности
есть отсутствие света. Мы можем изучить свет, но не темноту. Мы можем использовать призму
Ньютона, чтобы разложить белый свет на множество цветов и изучить различные длины волн каждого
цвета. Вы не можете измерить темноту. Простой луч света может ворваться в мир темноты и
осветить его. Как вы можете узнать, насколько тёмным является какое-либо пространство? Вы
измеряете, какое количество света представлено. Не так ли? Темнота это понятие, которое человек
использует, чтобы описать, что происходит при отсутствии света.
В конце концов, молодой человек спросил профессора:
— Сэр, зло существует?
На этот раз неуверенно, профессор ответил:
— Конечно, как я уже сказал. Мы видим его каждый день. Жестокость между людьми, множество
преступлений и насилия по всему миру. Эти примеры являются не чем иным как проявлением зла.
На это студент ответил:
— Зла не существует, сэр, или, по крайней мере, его не существует для него самого. Зло это просто
отсутствие Бога. Оно похоже на темноту и холод — слово, созданное человеком, чтобы описать
отсутствие Бога. Бог не создавал зла. Зло - это не вера или любовь, которые существуют как свет и
тепло. Зло - это результат отсутствия в сердце человека Божественной любви. Это вроде холода,
который наступает, когда нет тепла, или вроде темноты, которая наступает, когда нет света.


*****

"Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас;
возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой
душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко."
Иисус Христос, Спаситель

В.А. Жуковский (1783 -  1852)

КАПИТАН БОПП

повесть в стихах

На корабле купеческом "Медузе",
Который плыл из Лондона в Бостон,
Был капитаном Бопп, моряк искусный,
Но человек недобрый; он своих
Людей так притеснял, был так безстыдно
Развратен, так ругался дерзко всякой
Святыней, что его весь экипаж
Смертельно ненавидел; наконец
Готов был вспыхнуть бунт и капитану б
Не сдобровать... Но Бог решил иначе.
Вдруг занемог опасно капитан;
Над кораблем команду принял штурман;
Больной же, всеми брошенный, лежал
В каюте: экипаж решил, чтоб он
Без помощи издох, как зараженный
Чумой, и это с злобным смехом было
Ему объявлено. Уж дни четыре,
Снедаемый болезнию, лежал
Один он, и никто не смел к нему
Войти, чтобы хоть каплею воды
Его язык изсохший освежить,
Иль голову повисшую его
Подушкой подпереть, иль добрым словом
Его больную душу ободрить;
Он был один, и страшно смерть глядела
Ему в глаза. Вдруг слышит он однажды,
Что в дверь его вошли, и что ему
Сказал умильный голос: "Каковы
Вы, капитан?" - То мальчик Роберт был,
Ребенок лет двенадцати; ему
Стал жалок капитан; но на вопрос
Больной сурово отвечал: тебе
Какое дело? Убирайся прочь!
Однако на другой день мальчик снова
Вошел в каюту и спросил: "Не нужно ль
Чего вам, капитан?" - Ты это, Роберт? -
Чуть слышным голосом спросил больной.
"Я капитан". - Ах, Роберт, я страдал
Всю ночь. - "Позвольте мне, чтоб я умыл
Вам руки и лицо; вас это может
Немного освежить". - Больной кивнул
В знак своего согласья головою.
А Роберт, оказав ему услугу
Любви, спросил: "Могу ли, капитан,
Теперь обрить вас?" - Это также было
Ему позволено. Потом больного Роберт
Тихонько приподнял, его подушки
Поправил; наконец, смелее ставши,
Сказал: "Теперь я напою вас чаем".
И капитан спокойно соглашался
На все; он глубоко вздыхал и с грустной
Улыбкою на мальчика смотрел.
Уверен будучи, что от своих
Людей он никакого милосердья
Надеяться не должен, в злобе сердца
Решился он ни с кем не говорить
Ни слова. Лучше умереть сто раз,
Он думал, чем от них принять услугу.
Но милая заботливость ребенка
Всю внутренность его поколебала;
Непримиримая его душа
Смягчилась, и в глазах его, дотоле
Свирепо мрачных, выступили слезы.
Но дни его уж были сочтены;
Он видимо слабел и наконец
Уверился, что жизнь его была
На тонком волоске; и ужас душу
Его схватил, когда предстали разом
Ей смерть и вечность; с страшным криком совесть
Проснулась в нем; но ей не поддалась бы
Его железная душа; он молча б
Покинул свет, озлобленный, ни с кем
Не примиренный, если б милый голос
Ребенка, посланнаго Богом, вдруг
Его не пробудил. И вот однажды
Когда, опять к нему вошедши, Роберт
Спросил: "Не лучше ли вам капитан?"
Он простонал отчаянно: ах! Роберт,
Мне тяжело; с моим погибшим телом
Становится ежеминутно хуже.
А с бедною моей душою!.. Что
Мне делать? Я великий нечестивец!
Меня ждет ад; я ничего иного
Не заслужил; я грешник, я навеки
Погибший человек. - "Нет, капитан,
Вас Бог помилует; молитесь". - Поздно
Молиться; для меня уж боле нет
Надежды на спасенье. Что мне делать?
Ах! Роберт, что со мною будет? - Так
Свое дотоль безчувственное сердце
Он исповедывал перед ребенком;
И Роберт делал все, чтоб возбудить
В нем бодрость - но напрасно. Раз, когда
По-прежнему вошел в каюту мальчик,
Больной, едва дыша, ему сказал:
Послушай, Роберт, мне пришло на ум,
Что, может быть, на корабле найдется
Евангелье; попробуй, поищи. -
И подлинно, Евангелье нашлося.
Когда его больному подал Роберт,
В его глазах сверкнула радость. Роберт,
Сказал он, это мне поможет, верно
Поможет. Друг, читай; теперь узнаю,
Чего мне ждать и в чем мое спасенье.
Сядь, Роберт, здесь; читай; я буду слушать.
"Да что же мне читать вам, капитан?" -
Не знаю, Роберт; я ни разу в руки
Не брал Евангелья; читай, что хочешь,
Без выбора, как попадется. - Роберт
Раскрыл евангелье и стал читать,
И два часа читал он. Капитан,
К нему с постели голову склонив,
Его с великой жадностию слушал;
Как утопающий за доску, он
За каждое хватался слово; но
При каждом слове молниею страшной
Душа в нем озарялась; он вполне
Все недостоинство свое постигнул,
И правосудие Творца предстало
Ему с погибелью неизбежимой;
Хотя и слышал он святое имя
Спасителя, но верить он не смел
Спасению. Оставшися один,
Во всю ту ночь он размышлял о том,
Что было читано; но в этих мыслях
Его душа отрады не нашла.
На следующий день, когда опять
Вошел в каюту Роберт, он ему
Сказал: мой друг, я чувствую, что мне
Земли уж не видать; со мною дело
Идет к концу поспешно; скоро буду
Я брошен через борт; но не того
Теперь боюсь я... что с моей душою,
С моею бедною душою будет!
Ах1 Роберт, я погиб, погиб навеки!
Не можешь ли помочь мне? Помолися,
Друг, за меня. Ведь ты молитвы знаешь?
"Нет, капитан; я никакой другой
Молитвы, кроме Отче наш не знаю;
Я с матерью вседневно поутру
И ввечеру ее читал". - Ах! Роберт,
Молися за меня; стань на колена;
Проси, чтоб Бог явил мне милосердье;
За это Он тебя благословит.
Молися, друг, молися о твоем
Отверженном, безбожном капитане. -
Но Роберт медлил; а больной его
Просил и убеждал, ежеминутно
Со стоном восклицая: Царь небесный,
Помилуй грешника меня. - И оба
Рыдали. - Ради Бога на колена
Стань, Роберт, и молися за меня. -
И увлеченный жалостию мальчик
Стал на колена и, сложивши руки,
В слезах воскликнул: "Господи, помилуй
Ты моего больного капитана.
Он хочет, чтоб Тебе я за него
Молился - я молиться не умею.
Умилосердись Ты над ним; он бедный
Боится, что ему погибнуть должно -
Ты, Господи, не дай ему погибнуть.
Он говорит, что быть ему в аду -
Ты, Господи, возьми его на небо;
Он думает, что дьявол овладеет
Его душой, - Ты, Господи, вели,
Чтоб ангел Твой вступился за него.
Мне жалок он; его больного все
Покинули; но я, пока он жив,
Ему служить не перестану; только
Спасти его я не умею; сжалься
Над ним Ты, Господи, и научи
Меня молиться за него". - Больной
Молчал; невинность чистая, с какою
Ребенок за него молился, всю
Его проникла душу; он лежал
Недвижим, стиснув руки, погрузив
В подушки голову, и слез потоки
Из глаз его бежали. Роберт, кончив
Свою молитву, вышел; он был также
Встревожен; долго он, едва дыханье
Переводя, на палубе стоял,
И перегнувшись через борт, смотрел
На волны. Ввечеру он, возвратившись
К больному, до ночи ему читал
Евангелье, и капитан его
С невыразимым слушал умиленьем.
Когда же Роберт на другое утро
Опять явился, он был поражен,
Взглянув на капитана, переменой,
В нем происшедшей: страх, который так
Усиливал естественную дикость
Его лица, носившаго глубокий
Страстей и бурь душевных отпечаток,
Исчез; на нем сквозь покрывало скорби,
Сквозь бледность смертную сияло что-то
Смиренное, веселое, святое,
Как будто луч той светлой благодати,
Которая от Бога к нам на вопль
Молящаго раскаянья нисходит. -
Ах! Роберт, - тихим голосом больной
Сказал, - какую ночь провел я!
Что Со мною было! Я того, мой друг,
Словами выразить не в силах. Слушай:
Когда вчера меня оставил ты,
Я впал в какой-то полусон; душа
Была полна евангельской святыней,
Которая проникнула в нее,
Когда твое я слушал чтенье; вдруг
Перед собою, здесь, в ногах постели,
Увидел я - кого же? Самого
Спасителя Христа; Он пригвожден
Был ко кресту; и показалось мне,
Что будто встал я и приполз к Его
Ногам и закричал, как тот слепой,
О коем ты читал мне: Сын Давидов,
Иисус Христос, помилуй. И тогда
Мне показалось, будто на меня -
Да! на меня, мой друг, на твоего
Злодея капитана Он взглянул...
О, как взглянул! какими описать
Словами этот взгляд! Я задрожал;
Вся к сердцу кровь прихлынула; душа
Наполнилась тоскою смерти; в страхе,
Но и с надеждой, я к Нему поднять
Осмелился глаза... и что же? Он...
Да, Роберт!.. Он отверженному мне
С небесной милостию улыбнулся!
О! что со мною сделалось тогда!
На это слов язык мой не имеет.
Я на Него глядел... глядел... и ждал...
Чего я ждал? не знаю; но о том
Мое трепещущее сердце знало.
А Он с креста, который весь был кровью,
Бежавшею из ран Его, облит,
Смотрел так благостно, с такой прискорбной
И нежной жалостию на меня...
И вдруг Его уста пошевелились,
И я Его услышал голос... чистый,
Пронзающий всю душу, сладкий голос;
И Он сказал мне: ободрись и веруй!
От радости разорвалося сердце
В моей груди, и я перед крестом
Упал с рыданием и криком... но
Видение исчезло; и тогда
Очнулся я; мои глаза открылись...
Но сон ли это был? Нет, не сон.
Теперь я знаю: Тот меня спасет,
Кто ко кресту за всех и за меня
Был пригвожден; я верую тому,
Что Он сказал на Вечери Святой,
Переломивши хлеб и вливши в чашу
Вино во оставление грехов.
Теперь уж мне не страшно умереть;
Мой Искупитель жив; мои грехи
Мне будут прощены. Выздоровленья
Не жду я более и не желаю;
Я чувствую, что с жизнию разстаться
Мне должно скоро; и ее покинуть
Теперь я рад... - При этом слове Роберт,
Дотоле плакавший в молчаньи, вдруг
С рыданием воскликнул: "Капитан,
Не умирайте; нет, вы не умрете". -
На то больной с усмешкой отвечал:
Не плачь, мой добрый Роберт; Бог явил
Свое мне милосердье; и теперь
Я счастлив; но тебя мне жаль, как сына
Родного жаль; ты должен здесь остаться
На корабле меж этих нечестивых
Людей, один, неопытный ребенок...
С тобою будет то же, что со мной!
Ах! Роберт, берегись, не попади
На страшную мою дорогу; видишь
Куда ведет она. Твоя любовь
Ко мне была, друг милый, велика;
Тебе я всем обязан; ты мне Богом
Был послан в страшный час... ты указал мне,
И сам того не зная, путь спасенья;
Благослови тебя за то Всевышний!
Другим же всем на корабле скажи
Ты от меня, что я прошу у них
Прощенья, что я сам их всех прощаю,
Что я за них молюсь. - Весь этот день
Больной провел спокойно; он с глубоким
Вниманием Евангелие слушал.
Когда ж настала ночь, и Роберт с ним
Простился, он его с благословеньем,
Любовию и грустью проводил
Глазами до дверей каюты. Рано
На следующий день приходит Роберт
В каюту; двери отворив, он видит,
Что капитана нет на прежнем месте:
Поднявшися с подушки, он приполз
К тому углу, где крест ему во сне
Явился; там, к стене оборотясь
Лицом, в дугу согнувшись, головой
Припав к постеле, крепко стиснув руки.
Лежал он на коленях. То увидя,
Встревоженный, в дверях каюты Роберт
Остановился. Он глядит и ждет,
Не смея тронуться; минуты две
Прошло... и вот он наконец шепнул
Тихонько: "Капитан!" - ответа нет.
Он, два шага ступив, шепнул опять
Погромче: "Капитан!" - но тихо все;
И все ответа нет. Он подошел
К постеле. "Капитан!" - сказал он вслух.
По-прежнему все тихо. Он рукой
Его ноги коснулся: холодна
Нога, как лед. В испуге закричал
Он громко: "Капитан!" - и за плечо
Его схватил. Тут положенье тела
Переменилось; медленно он навзничь
Упал; и тихо голова легла
Сама собою на подушку; были
Глаза закрыты, щеки бледны, вид
Спокоен, руки сжаты на молитву.

1843


*****

Мирра Лохвицкая (1869 – 1905)

В скорби моей

В скорби моей никого не виню.
В скорби - стремлюсь к незакатному дню.
К свету нетленному пламенно рвусь.
Мрака земли не боюсь, не боюсь.

Счастья ли миг предо мной промелькнет,
Злого безволья почувствую ль гнет, -
Так же душою горю, как свеча,
Так же молитва моя горяча.

Молча пройду я сквозь холод и тьму,
Радость и боль равнодушно приму.
В смерти иное прозрев бытие,
Смерти скажу я: «Где жало твое?»


Мое небо

Небо и все наслаждения неба я вижу
В личике детском — и глаз оторвать не могу я.
Ангел безгрешный, случайно попавший на землю,
Сколько ты счастья принес! Как ты мне дорог, дитя!

Вьются и золотом кудри твои отливают,
Блещут вкруг милой головки твоей ореолом,
Весь ты — как облачко, светом зари залитое,
Чистый, как ландыш лесной — майский прелестный цветок!

С кроткою ласкою иссиня-темные глазки
В душу мне смотрят и цветом походят на небо,
Вмиг потемневшее перед грозою весенней
Небо во взоре твоем я созерцаю, дитя!

Где та страна, о которой лепечут нам сказки?
В край тот чудесный тебя на руках бы снесла я,
Молча, босая, по острым каменьям пошла бы,
Лишь бы избавить тебя — терний земного пути!

Боже! Послав мне ребенка, Ты небо открыл мне,
Ум мой очистил от суетных, мелких желаний.
В грудь мне вдохнул непонятные, новые силы
В сердце горячем зажег пламя бессмертной любви!



*****

Павел Шавловский

Сироты

Как-то так в этой жизни бывает, чтобы счастье найти по скорей,
Люди счастье другое теряют, счастье в лицах своих малышей.
Так и здесь их отец подработать удалился в чужую страну,
А родительской тяжесть заботы, без труда возложил на жену.
И как часто бывает такое, в мире скажут мол:-это судьба,
Там он скоро увлёкся другою, и осталась с детьми мать одна.
В прочем скоро пришел добродетель пригласил её вместе с собой,
В край далёкий, богатый, а дети - детям жребий достался другой.
Три птенца, три живых мальчугана, три весёлых смешных сорванца,
В бедной хижине, папу и маму им теперь заменила сестра.
Есть не мало своих интересов у девчонок двенадцати лет,
Как ни горько, но не было места, ей для детства; Вставая чуть свет,
Когда люди кругом досыпали сны десятые, ей не спалось.
Постоянные мысли пугали : как бы им голодать не пришлось.
В прочем мама когда-то учила, печь лепёшки, она и пекла,
И с утра на базар относила, только малое время спустя,
с горькой болью она осознала, что не сможет семью прокормить,
Что торгует она слишком мало, что им так в четвером не прожить...
А на против, не много в сторонке, под высокой базарной стеной,
Торговали другие девчонки, торговали девчонки... собой.
От того, что она увидала, что впервые открылось пред ней,
Тихим эхом внутри застонало: - было им по двенадцать, как ей.
И смотрела, что думать не зная, только жаль, не видала она,
Что за ними давно наблюдая, между ними стоял сатана.
Дух жестокий над жертвою новой, злые планы тем часом ковал,
И змеинно- коварное слово в сердце словно как мысль послал:
Чем стоять ожидая чего-то, занялась бы торговлей такой,
Ведь совсем не плохая работа, а на жизнь точно хватит с лихвой.
Пошатнулась девчонка не много и в глазах стало как-то темно,
Не знакомая раньше тревога, сжала чистую душу её.
С грязью этой впервые столкнувшись, содрагаясь в кромешную тьму,
Прошептала слегка задохнувшись: нет, я лучше скорее умру.
-Не плохая идея, ты знаешь. Демон ей продолжал говорить,
Для чего ты так сильно страдаешь, да и впрямь,для чего тебе жить?
Ты же знаешь, что денег не хватит, вам на долго, что голод придёт,
И мучительной смертью и братьев и тебя непременно найдет.
Чем вот так умирать постепенно, горсть таблеток прими и запей,
И страданья прервутся мгновенно, вместе с жизнью не нужной твоей.
И какой-то не детскою мукой, исказилось ребёнка лицо,
Точно звук от сердечного стука ранил болью глубокой её.
возвращаясь домой как в тумане, мир как-будто померкнул вокруг,
Только тяжесть таблеток в кармане, только сердца чуть сбивчивый стук.
вот и хижина, та что дарила ей когда-то уют и тепло,
И последняя мысль пронзила: что же с братьями станет её.
Кто их в этой утрате поддержит? Что от жизни достанется им?
Остаётся одно неизбежно, умереть сразу всем четверым.
И смахнувши текущие слёзы, дверь тихонько прикрыв за собой,
Поделила на равные дозы горсть таблеток дрожащей рукой.
Вот и братья вернулись из школы, словно тройка шальных воробьёв,
Залетели, ворвались, ни слова не понять из-за хаоса слов:
- Гости были сегодня смешные, говорили про Бога, про рай,
И брошюрки дарили смешные, на вот эта для нас, почитай.
И скользнула рассеянным взглядом, по цветному рисунку листа,
Три креста, люди, воины рядом, но какие там были слова..
Сердце странно как - будто забилось надрываясь щимящей тоской,
И нечаянно буквы покрылись, неожиланной детской слезой.
Вдруг какою-то теплой волною, не знакомая сила добра,
Обдала и укрыла собою и тот час ощутила она,
Будто рядом стоит не знакомый, но до сладостной боли родной,
И по косам не ровно сплетённым нежно гладит пронзённой рукой.
И бессильно упав на колени, сотрясаясь в рыданьи слезах излила всю Тоску и томленья, что не
выразить просто в словах.
В свои детские годы узнала, то что детям, не следует знать,
Но в 12ть она понимала, что не всякий поймёт в двадцать пять.
В бедной хижине миром забыты, три мальчишки с сестрёнкой живут,
Через церковь одеты и сыты, а Отцом они Бога зовут.
Каждый день им сестрёнка читает, каждый день они в церковь бегут,
Каждый день их там кто-то встречает, там их любят, вот так и живут.
А девчонка всегда повторяет те слова из брошюрки простой,
И других и себя вдохновляет, этой истиной вечно живой:
Даже если и мать позабудет и оставит родное дитя –
Помни, Бог твой и видит и любит, твой Господь не оставит тебя.

*****

Олег Урюпин

ВЕЛИКОЕ ОХЛАЖДЕНИЕ СЕРДЕЦ

Мф.24:
12"и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь"

Никому не нужны Небеса!
Занимаются люди лишь скукой.
И не верит никто в чудеса,
Всем достаточно только науки.

В охладевшие, злые сердца
Бог любви благодать не вливает...
И не ждут себе люди конца,
То, что близится он к ним не знают!

Словом Божьим уже не пронять
Души тех, кто повязан сим миром,
И любви в их сердцах не видать,
Они служат все злому кумиру.

Тяжело обитать в их среде,
Без любви, без надежды и веры.
Боже Вышний, ну где же Ты, где?
Почему попускаешь сверх меры?

Почему не попалишь Содом?
Почему не сожжешь Ты Гоморру?
Почему оскверняют Твой Дом?
Почему не казнишь Ты их скоро?

Этот мир - пир во время чумы!
Пустота, духота, вырождение!
Убежать нам нельзя из тюрьмы!
Нет надежды на возрождение!

Обмельчал нынче сильно весь люд.
Рост большой, только карлики духом!
Не живут неживые и мрут,
А жующие сыты лишь брюхом!

Вседозволенность, хамство и ложь –
Три дурных бытия основания,
И моралью ты их не тревожь,
Нет нужды у них в покаянии!

Пустозвон, пустоцвет, пустоплод!
Пусь гниющее догнивает!
Хохмачи – вот вершина их мод!
Пустоту смехом все прикрывают!

В их сердцах поселилась тоска
И ее не убрать опьянением!
Их страшит гробовая доска
И не верят они в воскресение!

«Бога нет» - это их приговор
Для себя и на целую вечность!
И в «законе» господствует вор,
И утрачена человечность!

Вижу зверя звериный оскал.
Приближается время для зверя!
Кто еще от Христа не отпал,
Тот живет в Его силу не веря!

Так яви Свою силу, мой Бог!
Так яви Свою мощь и суд правый!
Я хочу, чтобы враг Твой подох,
А с Тобой пусть останется здравый!

Не нужны людям уж Небеса!
И живут с пустотой люди в скуке.
Пустой звук для людей чудеса,
И итог для людей только муки!

***

Я пережил свою ужасную потерю…
Я ею сильно оглушен, но не убит…
Зато теперь я, зная Бога, верю
И знаю — сын мой в Боге не забыт!

Сижу, Писание читаю и не верю,
Что сына моего со мною больше нет!
О, только б не закрылись рая двери!
О, только не погас бы Божий свет!

Читаю в Библии о вере Авраама,
Такую веру Богу мне не понести…
Потеря сына для меня — зияющая рана!
Как Авраам мог сына в жертву принести?

Непостижима Авраама Богу вера,
Не зря же он всех верящих отец!
У каждого из нас своя есть мера,
И каждому отмерен свой конец.

Ум успокоился, а сердце все же плачет…
Ну как не плакать, когда сын родной ушел?
Я не могу вести себя никак иначе,
Хоть объяснение я этому нашел…

Пусть судьбы Божьи нам непостижимы,
Но у любви есть свойство — вместе жить!
Любовью мы своей нерасторжимы,
Но иногда приходится нам порознь быть.

И мне, увы, пришла пора лишиться сына…
Он молод был, умен, хорош собой.
Удар был нанесен внезапно, в спину…
И жизнь моя дала вдруг первый сбой…

Что пережил я — Бог один лишь знает,
Но, видно, для того Он попустил,
Что рана пережитого не заживает,
Чтоб я Его бы в жизнь свою впустил!

И я, как только мог, пред Ним смирился,
Скорбящим сердцем с Ним я начал говорить.
От горя я не пил, не удавился,
Но научился с горем моим жить.

Бог мне помог, и Он помог мне много!
Не знаю, как Его за все благодарить!
Возможно, мне осталось здесь немного,
Но мне так хочется Ему лишь угодить!

Но что могу я, знаю что, умею,
Как только лицедейства маски надевать?
То доброго играю, то злодея,
Приходится других изображать…

Но как все это жалко перед Небом,
Как это пусто перед Богом и Творцом!
Он кормит нас всех лучшим с Неба Хлебом,
Являясь нам Любовью и Отцом!

Он ради нас благословил Святому Сыну
На землю нашу, на страдания пойти!
И Божий Сын оделся в нашу «глину»,
По доброй воле смог на Крест Он Свой взойти!

Пред этой Жертвой что моя потеря?
Пусть смерть нелепая отняла сына моего,
Зато теперь я крепко в Бога верю,
Сильней люблю я Бога своего!

***

ЦАРСТВО ЗВЕРЯ

Я долго-долго все кого-то звал:
«Идите к Богу, Он вас ждет и любит!»
Но видел я в ответ лишь злой оскал
И то, как отступление мир губит!

Уж, видно, миру правда не нужна,
Разливы злобы катятся волнами,
И истина, которая важна,
Увы, осталась только с нами…

С тем малым стадом, что Христос пасет
Через Святого Иоанна Богослова…
А суетливый мир уж «зверя» ждет,
Для царства сатаны сей «зверь» – основа!

И «зверь» уже готовится давно,
Чтобы царем явиться во вселенной,
И надо ведь ему всего одно –
Мир обольстить своей безбожной пеной

И богоборчески пред Богом вознестись,
Себя как «бога» перед всеми прославляя,
Хулу на Бога с злобой возвести,
Людей в зверей печатью превращая!

По-зверски зверствуя, из бездны выйдет «зверь»,
Ему на все отведена одна седмина,
Для сатаны он будет в мир сей «дверь»,
Царем он будет срока половину,

Затем отстроит сам себе он храм
И сядет в нем как «бог», всех обольщая,
Из хамов всех он наисквернейший хам
Пойдет губить он, верных убивая…

Но краток будет «зверю» отведенный срок,
Он «богом» будет лишь три года с половиной,
И людям всем Бог преподаст большой урок,
Особенно всем тем, кто стал «скотиной»!

«Не принимайте зверя вы печать!
О, люди, созданные Живым Богом!» –
Так будут Илия с Енохом вопиять,
Ходя по царства мрачного дорогам!

И горе тем, кто не послушает их глас
И ради пищи примут печать «зверя»!
Для них свет Божий навсегда погас!
И навсегда закрылись рая двери!

Я долго-долго к людям вопиял:
«Идите к Богу, Он вас ждет и любит!»
Но видел я в ответ лишь «зверя» злой оскал
И то, как богоборчество мир тленный губит!

*****

Великий князь Константин Романов (1827-1892)

Рождество Христово

Благословен тот день и час,
Когда Господь наш воплотился,
Когда на землю Он явился,
Чтоб возвести на Небо нас.
Благословен тот день, когда
Отверзлись вновь врата Эдема;
Над тихой весью Вифлеема
Взошла чудесная звезда!
Когда над храминой убогой
В полночной звездной полумгле
Воспели «Слава в вышних Богу!» -
Провозвестили мир земле
И людям всем благоволенье!
Благословен тот день и час,
Когда в Христовом Воплощенье
Звезда спасения зажглась!..
Христианин, с Бесплотных Ликом
Мы в славословии великом
Сольем и наши голоса!
Та песнь проникнет в небеса.
Здесь воспеваемая долу
Песнь тихой радости души
Предстанет Божию Престолу!
Но ощущаешь ли, скажи,
Ты эту радость о спасеньи?
Вступил ли с Господом в общенье?
Скажи, возлюбленный мой брат,
Ты ныне так же счастлив, рад,
Как рад бывает заключенный
Своей свободе возвращенной?
Ты так же ль счастлив, как больной,
Томимый страхом и тоской,
Бывает счастлив в то мгновенье,
Когда получит исцеленье?
Мы были в ранах от грехов -
Уврачевал их наш Спаситель!
Мы в рабстве были - от оков
Освободил нас Искупитель!
Под тучей гнева были мы,
Под тяготением проклятья -
Христос рассеял ужас тьмы
Нам воссиявшей благодатью.
Приблизь же к сердцу своему
Ты эти истины святые,
И, может быть, еще впервые
Воскликнешь к Богу своему
Ты в чувстве радости спасенья!
Воздашь Ему благодаренье,
Благословишь тот день и час,
Когда родился Он для нас.

*****

Афанасий Фет  (1820-1892)

Ночь тиха. По тверди зыбкой
Звезды южные дрожат.
Очи Матери с улыбкой
В ясли тихие глядят.

Ни ушей, ни взоров лишних, -
Вот пропели петухи -
И за ангелами в вышних
Славят Бога пастухи.

Ясли тихо светят взору,
Озарен Марии лик.
Звездный хор к иному хору
Слухом трепетным приник, -

И над Ним горит высоко
Та звезда далеких стран:
С ней несут цари Востока
Злато, смирну и ладан.
Когда у райских врат изгнанник...
Когда у райских врат изгнанник
Стоял унижен, наг и нем,
Предстал с мечом небес посланник
И путь закрыл ему в Эдем.

Но, падших душ услыша стоны,
Творец мольбе скитальца внял:
Крылатых стражей легионы
Адама внукам он послал.

Когда мы бьемся из-за хлеба,
В кровавом поте чуть дыша,
Чтоб хоть одна с родного неба
Нам улыбнулася душа.

Но и в кругах духов небесных
Земные стоны сочтены,
И силой крыльев бестелесных
Еговы дети не равны.

Твой ангел - перьев лебединых
Не распускает за спиной:
Он на крылах летит орлиных,
Поникнув грустно головой.

В руке пророческая лира,
В другой - горящий Божий гром;
Так на твоем в пустыне мира
Он камне станет гробовом.
1856

Смерть

"Я жить хочу!- кричит он, дерзновенный.
Пускай обман! О, дайте мне обман!"
И в мыслях нет, что это лед мгновенный,
А там, под ним - бездонный океан.

Бежать? Куда? Где правда, где ошибка?
Опора где, чтоб руки к ней простерть?
Что ни расцвет живой, что ни улыбка,-
Уже под ними торжествует смерть.

Слепцы напрасно ищут, где дорога,
Доверясь чувств слепым поводырям;
Но если жизнь - базар крикливый Бога,
То только смерть - его бессмертный храм.
1878


Не тем, Господь, могуч, непостижим...
Не тем, Господь, могуч, непостижим
Ты пред моим мятущимся сознаньем,
Что в звездный день твой светлый серафим
Громадный шар зажег над мирозданьем

И мертвецу с пылающим лицом
Он повелел блюсти твои законы,
Всё пробуждать живительным лучом,
Храня свой пыл столетий миллионы.

Нет, ты могуч и мне непостижим
Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,
Ношу в груди, как оный серафим,
Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я - добыча суеты,
Игралище ее непостоянства,-
Во мне он вечен, вездесущ, как ты,
Ни времени не знает, ни пространства.
1879