Яков БУЗИННЫЙ

Рождество Иисуса

Ночь. Убогие ясли. Нет окон, дверей,
И вокруг ни убранства, ни вида...
Здесь родился Потомок великих царей –
Царь из рода и дома Давида!
Пусть придворных певцов не слышны голоса
И не славят Младенца вельможи,
Ему дивную песню поют Небеса,
Восклицая: «Родился Сын Божий!»
Ни одежд нищета, ни земная нужда
Славы царственной не умалили –
Над Его колыбелью горела звезда,
И волхвы поклониться спешили!
Всеобъемлющий Дух, Бога вечного Сын,
Он до самой земли умалился,
Чтоб обнять ее любящим сердцем Своим
И из лона ее вновь родиться!
Он недаром рожден был под звездным шатром –
Даже все вифлеемские зданья
Не вместили бы славы, что чудным ручьем
Разлилась по всему мирозданью!
И Мария не прятала счастье свое.
За Младенца тревожась невольно,
Наклонилась над Ним, а на сердце Ее
Было радостно, сладко и больно...
Ей припомнился день... Свет Ее осиял,
Когда в благоговейном смущенье
Она слушала весть, что Ей ангел вещал
О святом, необычном, рожденье,
Что рожденный Иисус от греха мир спасет,
Победив навсегда смерть и тленье...
Только гость умолчал, как на крест Он взойдет,
Чтобы миру дать это спасенье.
Как возжаждет крови озлобленный народ,
Милосердье Судии отвергая,
И как жгучая боль Ее сердце «пройдет»,
Когда Сын воззовет, умирая:
«Отче, Отче! Зачем Ты оставил Меня?!»
И в разгаре полдневного зноя
Не подаст Ему влаги и жара огня
Не погасит обильной слезою.
Не закрыть Ей собой от побоев Христа,
Когда бить по лицу Его станут,
А стоять Ей в слезах у подножья креста
И смотреть, как Любовь распинают!
Не сказал... Только рядом уже притаил
Враг свое смертоносное жало.
Он Младенца убить в колыбели спешил,
Чтоб планета о Нем не узнала.
Но настанет тот день, когда в битве святой
С ним сразится Христос в поединке
И раздавит исчадие ада пятой!
А пока там, в предутренней дымке,
В эту дивную ночь, когда юная Мать
Неземное Дитя пеленала,
К нам на землю незримо сошла Благодать
И пришло новой эры начало!

                           Покайся

Последний псалом для тебя прозвучал
И Слово Господне умолкло в тиши...
Быть может последний раз Бог постучал
В закрытые наглухо двери души.
На сердце твоё Он с любовью взирал,
Готов был святой благодатью обнять,
Он руки незримо к тебе простирал,
Чтоб тяжкое бремя греховное снять.
Как сын, бесконечно ты дорог Ему,
Тебя искупил и от смерти Он спас,
И был ли ещё ты так близок к Нему,
Как близок теперь, в этом Доме, сейчас!
Он рядом с тобой! Неужели, мой друг,
Ты сердцем не чувствуешь близость Его,
Как всё наполняет Божественный Дух
И милость лучится вокруг от Него!
Не медли, пред Ним на колени склонись,
Всю выплесни разом греховную муть,
Пусть чистых небес необъятная высь
Вольётся в твою обновлённую грудь!
Но в жизни своей самый важный вопрос
Готов ты на завтра уже отложить? —
Тебя не отвергнет и завтра Христос,
Но сможешь ли, друг, до него ты дожить?
До этого завтра?!..
Зовёт тебя Бог
Сегодня! Не медли Его зов принять!
За этим порогом есть вечный порог
И там будет поздно принять благодать...
Здесь небо отверсто, раскрыта ладонь
И льётся из чаши живая струя!
Здесь рядом стоите друг к другу лицом,
Заблудший сын с Вечным Отцом — ты и Он
И в дланях Его — жизнь земная твоя!

*****

ВЛАДИМИР ПЕТРУШЕВСКИЙ (1891 - 1961)

МОЛИТВА

Господь Всемогущий! Ты слышишь рыданья,
Ты слышишь, как стонет Твой бедный народ,
Ты видишь все горе, всю бездну страданья
И море, великое море невзгод.
Господь Всемогущий! Одна лишь дорога –
К Тебе обратиться, Тебе я молюсь,
Прошу у Тебя, Милосердный, немного –
Пусть снова воскреснет великая Русь.
Пусть снова, как в старые, добрые годы,
Без рабства, без крови, без чуждых оков,
Под властью Монарха, без горькой "свободы",
Россия увидит Твой Божий Покров.
И нивы ее, бесконечные нивы
Пусть так же желтеют в июльские дни.
И храмы, что ныне стоят сиротливы,
Пусть снова затеплят лампадок огни.
1925
                
***

Если порою взгрустнется,
Ляжет на сердце печаль,
Дума стрелой понесется
К северу милому, вдаль.
Где вы, поля золотые
Богом забытой страны?
Кто погрузил вас, родные,
В эти печальные сны?
Сколько народу побито,
Пролито крови и слез!
Вся ты печалью повита
В прахе разрушенных грез...
Только и дышишь в надежде –
Вспрянет родная страна
И засверкает, как прежде,
В солнечном блеске она.
Темная ночь пронесется,
Снова заблещут кресты,
Божия милость прольется
С синих небес высоты.
Снова янтарною рожью
Пахарь наполнит гумно,
Снова по-русски, по-Божьи,
Будет нам жить суждено.

*****

Александр Магерамов

Неизведанное

Первый раз Марат умер, когда ему было два года. Узнал он об этом случайно. Когда ему исполнилось
десять лет, мать как-то обмолвилась, что в детстве мальчика однажды чуть не потеряли. "Ты
бесконечно много болел. Врачи сказали, что нужно удалить гланды. Это была распространенная в то
время практика, и мы согласились на эту операцию. В больницу нас с тобою положили вместе и
вскоре, когда тебя уже
увели в операционную, весь персонал вдруг забегал по больнице! На душе у меня стало очень
неспокойно! Уже позже мне сообщили, что у тебя в ходе операции произошла остановка сердца и
наступила клиническая смерть!"
Рассказанное матерью повергло Марата в шок - ведь в десять лет для каждого ребенка слово "смерть"
- это что-то очень страшное и необъяснимое. Каждый в этом возрасте думал, что жить он будет вечно!
А с пребыванием в лечебном учреждении у Марата были связаны, напротив, очень приятные
воспоминания!
Из событий, которые он тогда запомнил, было то, что в больнице вместе с ними еще лежала его
сестра, о чем родители уже забыли, а в день, когда его увели на удаление миндалин, медсестра
привела Марата в ослепительно белый кабинет, в котором стояло стоматологическое кресло. Врач
сказал ему: "Если ты будешь себя хорошо вести, то позже получишь мороженое!" Марату очень
хотелось попробовать
больничного лакомства, и он очень тихо сидел в кресле, старательно открывая рот... Что произошло
потом, Марат помнил смутно - какой-то свет и тьма, удивительная легкость и восторг, ведь недаром
все последующие восемь лет своей жизни он просто обожал стоматологические кабинеты, в которых
стояли точно такие же кресла, как в той больнице! Своей матери Марат так и не поверил! Не мог он
тогда, в двух летнем возрасте умереть! Смерть в его представлении была чем-то ужасным, меняющим
человека до неузнаваемости. Он уже не раз был на похоронах своих родственников и знакомых,
поэтому необратимые изменения, происходившие с лицами и телами умерших, были ему хорошо
знакомы. Стоя возле гроба своего утонувшего друга Алеши Фуфаева, Марат думал: "Не может быть,
чтобы эта неподвижность и разложение были связаны с теми прекрасными мгновениями, которые
произошли восемь лет назад!"
Второй раз Марат умер в восьмом классе. В тот день ребята из их двора затеяли опасную, как
впоследствии оказалось игру. Один из подростков несколько раз глубоко вдыхал воздух, затем выдыхал
его, приседая, а примерно на десятый цикл он прислонялся к стене дома, и остальные участники
действа начинали резко давить ему на грудину. Те, кто испытали на себе подобное воздействие, на
некоторое время отключались, но быстро приходили в себя. Когда очередь дошла до Марата, он много
раз старательно наполнял воздухом грудь, полностью выдыхая его из легких. Когда подростки дружно
навалились ему на грудную клетку, в глазах у него потемнело и все, что произошло тогда с ним,
впоследствии он смог выразить только одной фразой: "Пацаны, мне такой классный сон приснился!"
По рассказам друзей, когда его перестали прижимать к стене, он, сделав десяток шагов, упал на
колени. Взгляд был отсутствующий, дыхания не было. Ребята несколько раз шлепнули его по щекам,
так, как делали другим для приведения в чувство. Но он не приходил в себя! Тогда они стали сильнее
бить ему ладонями по лицу, но вскоре, видя, что он не подает признаков жизни, начали бить чуть ли
не в полную силу. "Мы немного успокоились только тогда, когда ты начал отмахиваться от нас,
продолжая стоять на коленях!", - сказал ему друг по кличке Кела, вытирая разбитый Маратом нос...
Испугавшись происшествия, случившегося с подростком, больше они подобных экспериментов над
своими организмами не проводили!
После этого события прошло несколько лет. В армии Марату довелось попасть на войну. Рота, в
которой он служил, из "боевых" не вылезала - засады, сопровождения, поиски, 'прочески', блокирования
районов, поиск фугасов, разминирования. Вскоре Марат стал настоящим профессионалом, ему даже
стало нравиться воевать, а пребывание в пункте постоянной дислокации воспринималось, как
напрасно
потраченное время. Он сбивал консервную банку из своего автомата стоя с руки на расстоянии в сто
метров, с лету валил на землю птиц. Однажды он с разворота, от бедра застрелил зайца, причем
попал ему прямо в сердце, чему все сослуживцы долго удивлялись. А противостояние с противником
сводилось уже к чистым инстинктам - кто из них первым почувствует опасность, кто быстрее вскинет
автомат, кто раньше нажмет на спуск... Пока все это время везло Марату, и он абсолютно невредимым
выходил из многих боестолкновений. Так же спокойно он с некоторых пор стал воспринимать
человеческую смерть.
На гражданке он прочитал много литературы о войне, в ней смерть описывалась, как что-то
обыденное, липкое и вонючее, в массе совсем ничем не примечательное. В одной из книг Василя
Быкова "Дожить до рассвета" на него особенно тяжелое впечатление произвела гибель лейтенанта
Ивановского. Теперь, после года войны, он уже понимал, что уход в небытие человека никогда не
бывает напрасным, но даже
сейчас он не хотел бы умереть, как тот лейтенант! Глупо и безвестно! А в смерти своей после года
непрерывных боев он уже не сомневался, зная, что если ему суждено вернуться живым из этого пекла,
то дома он может погибнуть в любое мгновение - его может сбить машина, упасть на голову кирпич,
могут зарезать на улице насмерть хулиганы. Он вспоминал, как еще до армии возле их дома за
двадцать копеек убили какого-то мужчину. Если раньше его начинало тошнить от разбросанных в
радиусе двадцати метров останков человека, попавшего под разрыв снаряда, то недавно, когда он
короткой очередью из автомата срезал врага, снеся ему полчерепа, он лишь равнодушно посмотрел
на разбросанные по камням куски черепной коробки и серого вещества, перемешанного с кровью.Он
не испытывал угрызений совести за это убийство - ведь застрелил он противника в честном бою, исход
которого был неясен до конца. Впрочем, его долго потом преследовало видение - перемешанный с
почти черной кровью человеческий мозг булькает, закипая на раскаленных солнцем камнях. Как густой
суп на плите!
Гораздо тяжелее воспринималась им поначалу смерть детей. Он вспомнил, как его напарник - Сергей
Кудейкин выстрелил на шорох в кустах во время ночного поиска. Когда они вдвоем подошли к тому
месту, то обнаружили двух убитых - мальчика двух лет и девочку четырех. Сослуживец бросил автомат
и схватился за голову, шепча: "Я - преступник, я убил детей!" Марат стоял и смотрел на убитых, и в
голове его стучала только одна мысль: "Что же мы делаем?!" Вскоре напарника увезли в госпиталь с
психическим расстройством. После этого случая остатки гуманизма моментально улетучились из
головы солдата. Он понял, что на войне нельзя все слишком близко принимать к сердцу, и он
перестал переживать из-за многочисленных, постоянно происходящих на его глазах смертей. Своих,
чужих, мирного населения. Становилось лишь сильно не по себе, когда погибал кто-то из товарищей.
Но он уже твердо знал, что раз случилось такое, значит, это должно было произойти - может быть,
погибший сослуживец недостаточно быстро соображал, и поэтому лежал теперь холодный и мертвый
в цинковом гробу! Марат смотрел на убитого в последнем бою солдата своей роты и думал, что тому
надо было больше полагаться на свои инстинкты. Ведь Марата они до сегодняшнего дня не подводили
ни разу!
...В тот день они в очередной раз были на 'боевых', продолжавшихся уже третьи сутки. Непрерывный
артиллерийский огонь противника продолжался несколько часов, когда Марата отправили с боевой
машины на соседний разбитый взрывом грузовой автомобиль, чтобы взять одеяла на экипаж и вообще,
посмотреть, что на уничтоженной машине осталось ценного. Солдат успел пробежать только
несколько
шагов в заданном направлении, когда практически у его ног разорвался вражеский снаряд.
Среагировать он не успел, и его удивило, что взрывная волна в месте вспышки отсутствовала напрочь!
Марата лишь всего засыпало пылью и землей, ремень срезало осколком, но он не получил ни единой
царапины. Боец вскочил и, перепрыгнув воронку, побежал к своей цели. И тут земля вокруг него стала
подниматься и шевелиться, как живая. Все вокруг гудело и стонало! Когда осела пыль, и просвистели
осколки, Марат вновь поднялся на ноги и бросился вперед... И тут его вновь накрыло серией из
двенадцати реактивных снарядов. На этот раз он даже не успел упасть на землю. Но что удивительно,
кроме пыли и запаха тротиловой гари он не почувствовал от взрывов ничего. В подсумке на груди
торчал крупный осколок, пробивший автоматный магазин, а еще один каким-то образом попал внутрь
каски. Наступило какое-то равнодушие, Марат, вытряхнув ребристый комок металла из стального
шлема, побежал к своей цели. Серии по двенадцать взрывов вздыбили землю еще несколько раз,
сопровождая его продвижение, но солдат лишь с презрением сплюнул в направлении, откуда
прилетали снаряды, понимая, что убить его сегодня врагу не удастся. Он был почему-то совершенно
уверен в этом! Противник, видимо, тоже понял недостижимость своих стремлений, и вскоре перенес
огонь на другие цели. Солдат спокойно дошел до машины, взял несколько одеял, матрац, какие-то
консервы и вернулся обратно, ни разу даже не присев от вражеского огня.
На следующий день, когда Марату была поставлена задача - наблюдать за местностью в бинокль из-за
каменной плиты рядом с выносным постом, он попал под огонь снайпера. Когда в скалу позади него
ударила первая пуля, пролетевшая в метре справа, он перекатился в показавшееся ему безопасным
место. Но вражеский снайпер, видимо, хорошо его видел и вновь навел на него прицел винтовки. Пуля
вновь легла в метре от солдата. Марат замер, поняв, что ему конец.... Он был опытный стрелок,
неоднократно стрелял из СВД, но ему не нравилась эта винтовка из-за большой отдачи. Марат
научился стрелять из своего АКСНа так, как не стрелял никто из взводных снайперов. Сейчас он
представлял, как враг наводит перекрестие ему в голову и плавно нажимает на спуск... Свист пули
вновь раздался справа. Дальше он просто физически ощущал, что враг, начиная звереть, делает
поправку в установку прицела и вновь нажимает на спуск. Снова свист пули справа. Вновь и вновь.
Выстрел за выстрелом! Марат так же, как и вчера понял, что ему не суждено умереть от огня этого
'духа', поэтому он вскочил, и бросился к окопу. Стрелок еще дважды успел выпустить в него пули, но
Марат твердо знал - он снова промажет!
После этих "боевых", когда солдат прокручивал в мозгу все события последней недели, он приходил в
ужас от ощущения постоянного, не прекращавшегося ни на секунду кошмара этих боевых действий.
Непрерывный огонь и смерть, летавшая по рядам участников операции, тогда собрали обильную
жатву с обеих сторон. И хотя в его роте не было ни одного убитого, а лишь десяток раненых и
контуженых, обилие
погибших военнослужащих других подразделений показывало ему, что та страшная и липкая старуха с
косой все время была рядом, тысячу раз пролетев над ним. Вспомнился солдат с перебитым
позвоночником, оравший от невыносимой боли, и тот высокий, добродушный туркмен из первой
танковой роты, голову которому срезало кумулятивной струей вражеского ручного противотанкового
гранатомета. В тот день приданные их подразделению танкисты потеряли от огня РПГ сразу два своих
танка, а оставшиеся в живых члены экипажа одного из них были ранены брызгами расплавившейся
медной воронки из нутра выстрела ПГ-7В, и осколками брони.
Сводить воедино произошедшее с ним в детстве и на последней операции Марат стал именно тогда.
Правда, недостаток информации не позволил ему в то время идентифицировать ужасную старуху с
косой и те светлые и радостные ощущения детства. Но когда солдат вернулся домой и стал читать
литературу по заинтересовавшему его вопросу, в мозгу все наконец-то стало на свои места. А
прочитав книгу Раймонда Моуди "Жизнь после жизни", он смог выразить свои ощущения, описанные им
давным-давно, как всего лишь сон. Так Марат и пришел к Богу!
Православный священник, с которым он, как убежденный раньше атеист, в нескольких поколениях, а
еще бывший пионер, комсомолец спорил несколько часов, рассказал ему следующее: "Я тоже был
атеистом, комсомольцем, когда началась война, пошел на фронт добровольцем. Там же вступил в
партию! Нас было в роте несколько человек с моей деревни, но многие из них погибли за время
непрерывных боев и, в конце концов, мы осталось в роте вдвоем. С последним из оставшихся в строю
земляков мы были друзьями с детства! В одной из атак моего самого дорогого и близкого человека
срезали во время рукопашной очередью из автомата. Я заколол убившего его фашиста, посмотрел на
друга, тело которого было буквально разворочено очередью, и с тяжелым сердцем побежал дальше -
ведь наступление продолжалось. После боя мы с товарищами помянули нашего сослуживца, ведь у
меня не было сомнений, что он был убит - ведь в него разрядили магазин автомата практически в
упор. Представьте себе мой шок, когда через полгода он стоял передо мной - живой и здоровый. На его
груди было свыше десятка шрамов от пуль, и очередь прошила его от плеча до бедра, задев легкие,
печень и сердце! Сам он после госпиталя стал очень тихим и задумчивым. Однажды, в минуту
откровенности он рассказал мне, что произошло в том окопе. "Я заколол одного немца, когда из-за
поворота траншеи выскочил этот фашист с автоматом и разрядил магазин мне в грудь. Боли я не
почувствовал и потому был уверен, что враг промазал! Я видел, как ты воткнул ему штык в живот,
глянул в мою сторону, схватившись за голову а, услышав окрик, побежал дальше. Я же стоял и смотрел
на убитых в окопе наших и немецких солдат, которые лежали грудами друг на друге... Тут же
копошились раненые и умирающие. Внезапно что-то заставило меня посмотреть вниз! Там я увидел
лежащего СЕБЯ! Грудь моя была разворочена, торчали кости и мясо, хлестала кровь, и потому сразу
понял, что я - убит. И в этот момент мне в голову пришла мысль, что все это - какая-то жестокая
мистификация, а нас с тобою всю жизнь обманывали, утверждая, что загробной жизни нет! Мне
пришло в голову, что неплохо было бы побывать дома. И вдруг - я уже в своей родной хате! Мать
вяжет, я толкаю ее в плечо, говоря: "Мама, мама, это я!", но она меня не слышит! И тогда я взмолился:
"Господи, ты же знаешь, что меня всю жизнь обманывали! Сделай так, чтобы я остался жив, всю свою
жизнь посвящу служению тебе! И всем расскажу о том, ради чего остался в живых!" Очнулся я в
госпитале, а через полгода излечения вновь оказался в своей роте!" Вот так мы вновь стали вместе
служить. Вскоре войне настал конец, через несколько лет мы с другом уволились в запас, и я поступил
в институт. Друга еще в армии "вышибли" из комсомола за намерение стать священником и
'религиозную агитацию', но он нисколько при этом не расстроился, и вскоре он поступил в духовную
семинарию. А мне все не давал покоя его рассказ! Он не мог мне врать, ведь мы были друзьями с
самого детства! Да и жизнь его после ранения стала кардинально отличаться от той, которую он вел
на протяжении многих лет. И в какой-то момент я понял, что раз мой друг так уверен в том, что должен
был круто изменить всю свою жизнь - значит он прав! И тогда я тоже подал документы в духовную
семинарию. Из партии меня, конечно, сразу исключили, так же, как и из института. Но мне было уже
все равно, я сделал свой выбор! Так мы с ним и стали священниками!"
После этого разговора Марат стал православным, а отца Иону по сей день считает своим духовным
наставником. Много лет он приходит к этому удивительному человеку, дом которого никогда не пустует
от желающих получить наставление от мудрого седого старца. А события, произошедшие с ним в
восьмом классе, он впоследствии описал так: "Когда я умер, то поднялся в воздух примерно на
полтора - два метра от земли. Вокруг было совершенно темно. Но в то же время все вокруг пронизывал
какой-то свет, исходивший от невидимого мне существа, которое - я чувствовал это, меня очень
любило! Неизведанное раньше ощущение покоя, счастья и восторга переполняло меня! Существо мне
что-то говорило, но я не помню - что именно. А потом я почувствовал удары. Вскоре стали отчетливо
видны перепуганные лица моих друзей. Я был очень недоволен, что они заставили вернуться меня
ОТТУДА. Мое лицо было все разбито, болел, казалось, каждый мускул тела, у них тоже текла кровь от
моих ударов. Но я не смог тогда описать им свои ощущения, да и не понял бы меня никто из них!
Теперь, когда стал христианином - могу!"

*****

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР ПАЛЕЙ (1896—1918)

АНТИХРИСТ

Идет, идет из тьмы времен
Он, власть суля нам и богатство,
И лозунг пламенных знамен:
Свобода, равенство и братство!
Идет в одежде огневой,
Он правит нами на мгновенье,
Его предвестник громовой –
Республиканское смятенье.
И он в кощунственной хвале
Докажет нам с надменной ложью,
Что надо счастье на земле
Противоставить Царству Божью.
Но пролетит короткий срок,
Погаснут дьявольские бредни,
И воссияет крест высок,
Когда наступит Суд Последний.
……  
Мы докатились до предела,
Голгофы тень побеждена:
Безумье миром овладело —
0, как смеется сатана!


О СВЕТЕ ТИХИЙ...

О Свете тихий, Боже правый!
Ты ниспошли Свои лучи,
В покой таинственной оправы
Алмазы сердца заточи...
Измучен я немым страданьем,
Не знаю – чем душа полна?
Так пусть Тобой, Твоим сияньем
Навек исполнится она.
Во мне мерцает, догорая.
Недостижимая мечта –
Возьми, возьми ее для рая,
Где все покой и красота!
И Ты, о Пресвятая Дева!
Склонись над жизнью молодой,
И грусть чуть слышную напева
Возьми незримою рукой!
Храни ее! В ней все стремленья,
Все думы светлые мои,
В ней дань земного умиленья,
В ней всех источников струи!
Храни ее над облаками,
В немой лазурной вышине,
И в час, когда беспечность с нами,
Отдай ее Ты снова мне!
И будет что-то неземное
Звучать с тех пор в стихе моем,
В нем все далекое, святое,
Сольется с жизненным огнем.
В нем отзвук ангельской свирели
Скользнет, как чистая слеза,
И буду знать я, что смотрели
Мне в сердца глубь Твои глаза.


***

Прости, Господь, что, сердцем странный,
Я ежедневно не молюсь.
Прости, что, скорбный и туманный,
Я с грезой бурной не борюсь.
Но не беспечному веселью
Я жизнь по каплям отдаю,
Задался я высокой целью:
Звезду наметил я свою.
Прости, Господь, что, сердцем чистый,
Склоняюсь редко я в мольбе –
Я все же выбрал путь тернистый,
И он ведет меня к Тебе.
Молитвы заменив стихами
И веря в Твой безбрежный свет,
Молюсь я высшими мечтами –
Прости, о Боже, я – поэт.


МОЛИТВА

О, если я порой томим негодованьем,
И если я порой так желчно говорю –
Прости мне, Господи! Но скован я призваньем,
И страстью искренней я к Родине горю.
Я не могу глядеть спокойно, равнодушно
На то, как дерзостно злорадствуют враги, –
Меня терзает злость, мне тягостно, мне душно,
И в эти мне часы, о Боже, помоги.
Себе я не молю ни мира, ни блаженства –
Что бедный мой удел пред честью всей страны!
Я для нее хочу святого совершенства,
Покоя светлого и мощной тишины.
Мне не нужны теперь ни счастье, ни отрада...
Пусть будет лишь у нас, Всевидящий Творец,
И пастырь ввек един, и ввек едино стадо –
По слову Твоему да станет наконец!

МОЛИТВА ВОИНА

Огради меня, Боже, от вражеской пули
И дай мне быть сильным душой...
В моем сердце порывы добра не заснули,
Я так молод еще, что хочу, не хочу ли –
Но всюду, во всем я с Тобой...
И спаси меня, Боже, от раны смертельной,
Как спас от житейского зла,
Чтобы шел я дорогой смиренной и дельной,
Чтоб пленялась душа красотой беспредельной
И творческой силой жила.
Но, коль Родины верным и преданным сыном
Паду я в жестоком бою –
Дай рабу Твоему умереть христианином,
И пускай, уже чуждый страстям и кручинам,
Прославит он волю Твою…


ВСЛЕД ЗА ЗВЕЗДОЙ
             
I
Очи неба над пустыней
Свет неясный тихо льют...
О родившейся святыне
Где-то ангелы поют.
Незнакомою тропою,
Неотысканной никем,
Пастухи идут толпою,
Направляясь в Вифлеем.
Ждет их Царь новорожденный
Чадо, первое из чад,
В их ушах мечтой бездонной
Песни ангелов звучат.
А за ними вслед, оттуда,
Где заря к утру взойдет,
За верблюдом тень верблюда
Беспрестанно восстает...
Чьи-то очи, мглы чернее,
Смотрят в книгу синевы:
То проходят из Халдеи
Прорицатели-волхвы,
То цари грядут с Востока...
Над их пестрой чередой
Лучезарно и высоко
Путь отмечен им звездой.
К ней, застывшей над пещерой,
Напрягая взор и слух,
Маг идет за новой верой,
За улыбкою – пастух.
Разноцветными дарами
Блещет каждая рука –
Вифлеем не за горами,
Цель заветная близка!
                  II
Чадо жизни. Чадо света,
Чадо истинной любви,
Душу скорбную поэта
Темной ночью позови!
Вняв святому славословью,
Ослепленная мечтой,
Пусть идет она с любовью
За звездою золотой,
Пусть поймет, что все стремленья,
Грезы, вера в красоту,
Все печали, все волнения –
Все приводит ко Христу.
И пускай, в тот час желанный,
Вдохновения полна,
Дар стиха благоуханный
Принесет Тебе она.

                         ***  
Мы ищем радости – а радость вечно тут,
Во всякой мелочи обрядов ежедневных,
Но только чистые сердца – ее поймут,
Она не для людей озлобленных и гневных…
Мы ищем счастья, а счастье тут всегда,
Во власти каждого, у каждого порога,
В молчаньи отдыха и в красоте труда,
В надежде на людей и в упованьи в Бога…

                          ***  
Господь во всем, Господь везде:
Не только в ласковой звезде,
Не только в сладостных цветах,
Не только в радостных мечтах,
Но и во мраке нищеты,
В слепом испуге суеты,
Во всем, что больно и темно,
Что на страданье нам дано...
Господь в рыданье наших мук,
В безмолвной горечи разлук,
В безверных поисках умом –
Господь в проклятии самом.
Мы этой жизнию должны
Достичь неведомой страны,
Где алым следом от гвоздей
Христос коснется ран людей...
И оттого так бренна плоть,
И оттого во всем – Господь.


ПАПЕ И МАМЕ

Нам хорошо вдвоем...Минувшего невзгоды,
Как тени беглые, теперь нам нипочем:
Недаром грустные и радостные годы
Мы вместе прожили...Нам хорошо вдвоем!
Мы долго пристани искали безмятежной,
Скрывались от людей, томились суетой
И создали, любя очаг заботы нежной,
Гнездо, влекущее спокойной красотой...
Нам хорошо вдвоем, с правдивыми сердцами!
В руке, в тяжелый час, не дрогнула рука —
Мы счастие, воспетое певцами,
У непонятного для многих родника...
Среди опасностей извилистой дороги
Мы в Бога верили и помнили о Нем,
Пускай еще порой стучатся к нам тревоги —
Мы дружны и сильны...Нам хорошо вдвоем!
1916 г.

*****  

Галина Толмачева-Федоренко
 
Звуки жизни

Рассказ

- Нет ли у вас какого-нибудь укола, чтобы умереть? - спросила Дарья Сергеевна медсестру. Та не
особенно удивилась вопросу. Когда ходишь с уколами к больным, находящимся на последней стадии
ракового заболевания, иногда приходится такое вот слышать.
- Убийство же грех, - сердито ответила медсестра. - Вы что такое говорите?
- Эх, чем лекарства на меня переводить, лучше б усыпили, - пожаловалась Дарья. - И сама мучаюсь, и
со мной... Семье обуза, да и вам возиться. Деньжищ сколь уходит на лекарства проклятые, а все без
толку. А вы извините, доченька, что так сказала. Конечно нельзя вас в грех вводить! Я бы уж скорее
сама...
- Самоубиваться тоже грешно, - отвечала медсестра с невольным сочувствием. В принципе она
понимала больную. Ей было жаль ее. А себя молодую, вынужденную вдыхать страшный, гнилостный
запах в комнате - еще жальче.
- Грех...Ох, оно-то и удерживает, что Бога боюсь... А правда ль ему надо меня на земле держать-то?
Может хватаюсь за жизню из глупости просто, из эгоизма? А? Вы уж старуху извините за разговор...
- Да ладно. Не впервой слышать. Такого иногда наслушаешься... Один старик и впрямь за укол, как вы
говорите, деньги предлагал. Мол, за границей есть такие врачи, которые умирать безболезненно
помогают безнадежным. Да с такими уколами вмиг в тюрьму сядешь... А вы не переживайте так. Вам
на лучевую терапию скоро и... ещё поправитесь! - спохватилась девушка, стараясь загладить слово
'безнадежный'.
...Сестра ушла. Дарья с трудом закрыла за ней дверь, пошатываясь дошла до кровати, села.
Муж не скоро появится - в собесе небось очередь долгая, да в магазин заскочить ему надо. Сын с
работы лишь вечером приедет. Может все-таки рискнуть? Выпить пачку таблеток сонных, давно они
припасены у Дарья. Эх, нет, нельзя - грех. А мучать домашних не грех? А сама-то как мучается... То
одно положение найдет, то другое, чтоб боль меньше чувствовать - на коленях самое удобное
положение, а боль все равно не отпускает - даже во сне, потому и спать без уколов невозможно. Есть
уколы, которые муж ей делает. А есть такие, которые лишь медсестра. Когда Дарья была жива... то
есть, когда она была здорова, то в доме у нее все блестело. А сейчас даже любимые цветы стали
вянуть на подоконниках. Вещи раскиданы, упаковки из под лекарств. Неуютно в квартире. А она - Дарья
- самый бесполезный в ней человек. И вообще на белом свете самый бесполезный... Страшно.
Старческая рука вынула из тумбочки коробку таблеток, погладила... покосилась на иконку,
прислоненную к вазочке... Иконка не дрогнула - так же строго продолжал смотреть в пространство
бородатый красавец, значительно приподняв книжку раскрытую и ладонь с благословляющими
перстами.
'А может и Бога-то нет, - привычно подумалось Дарье. - Но тогда откуда возникла первая мысль в
голове, кто её туда запихал? Ну тело-то понятно откуда, а вот мысли... не очень. А еще что по радио
умный философ один говорил, что, мол, на земле воли Божьей нету, потому и в главной молитве так
просят Бога, чтобы Он здесь царствовал: 'Да будет воля Твоя как на Небе, так и на Земле'. Значит, по-
настоящему редко на земле воля Его свершается. А чаще - не Его воля совсем. Не Он главный
получается... по философу тому - так.'
Дарья представила: много с жизни плохого. Войны, взрывы, смерти, распри... Нет, не Бог правит во
вселенной, это ясно. Иначе б не допустил Он столько боли и страданий. Быть может, Он лишь
старается к людям пробиться как лучик солнца сквозь тучи. И каждый добрый человек - Его вестник и
Ему подмога. Но какой толк от Дарьи? Зачем она Ему нужна? Кому от её страданий польза? Или Бог
такой сердитый на людей? 'О, нет! - суеверно вздрогнула Дарья, коря себя за богохульные мысли, -
Вряд ли. Просто наверное, когда она грехи свои вспоминает, то душу собственную спасает, а когда
прощения просит у Небес и молится за себя и за родных, то, это самому Духу святому помощь. Вот и
родные все-таки рады, что она жива. Хоть и мучаются с ней, а бывает что и пошутят и улыбнутся... Как
же она так вот уйдет тайно, не попрощавшись? Тем более, что скоро эта терапия вот. Может после
неё лучше станет? По крайней мере опухоль убьется и запах прекратится плохой. Волосы правда
опять выпадут, но это ерунда, все равно седые, поредевшие.
Да к тому же не все дела переделала Дарья - пенсию вот за следующий месяц бы получить... И
знакомых не всех обзвонила, не всем успела счастья пожелать, и хоть намеком, да попрощаться... Не
имеет права она сама уйти. Муж догадается, сын - это им плохо будет - они начнут гадать, что может
что-то сердитое сказали ей, подтолкнули. Да что там - даже пушистая обжора-кошка, тварь Божья, и то
испугается и не поймет хозяйкиного поступка. Надо как положено в мире срока своего терпеливо
дождаться...' - Дарья обернулась на иконку, и теперь ей показалось, что лик смотрит не в
пространство, а прямо на неё, и в глазах Его - ужасная, неземная боль... Старуха вздрогнула, убрала
упаковку таблеток обратно в ящичек.
- Дура! - укорила себя Дарья. - Грех роптать. И жаловаться стыдно.
Тут вспомнились ей ушедшие на тот свет подружки и их мужья... которые были моложе Дарьи.
Сколько людей хороших и до её-то преклонных лет не дотянули, как же ей не стыдно тогда
жаловаться? Столько прожить не всякому удается. А лекарства болеутоляющие сейчас получше, чем
раньше. И разве так уж плохо жила? Сколько воспоминаний прекрасных... Начнешь перебирать, будто
жемчужины гладишь или траву шелковистую, так легко на душе становится. Иногда вдруг такое
вспомнится, что кажется давно забыто было - будто идешь девчонкой вдоль ручейка возле дома и
смотришь, как брошенная палочка вертится и плывет... и воображаешь, что это самый настоящий
корабль отправился в дальнее путешествие... и тогда утихает боль, и словно не вдоль ручейка, а по
облакам уже шагаешь... Да разве можно на Бога роптать и к смерти стремиться с такими
воспоминаниями? Надо тянуть лямку до последнего. И, пока ползаешь, что-то делать. Помогать
своим. Вот хоть ведро вынести.
- Трудно, но вынесу! - сказала себе Дарья. Она еще некоторое время собиралась с духом... Чтобы
вынести ведро, надо было опять подняться с кровати, дойти до кухни, потом в коридор - она
представляла себе этот свесь путь. Кажется легче умереть. Нет, она вынесет. До мусоропровода уж
как-нибудь доползет, сможет. И она поползла.
 
А на улице светило позднесентябрьское солнышко. К подъезду шел мальчик с рюкзачком. Обычный
второклассник. Он возвращался домой из школы. Мама говорила ему быть осторожнее и не садиться в
лифт с незнакомыми. Поэтому, когда он увидел возле лифта какого-то худого дядю в куртке, он не стал
нажимать кнопку, а пошел пешком. И вдруг он увидел, что дядя (который показался малышу очень
высоким) идет за ним. Тогда мальчик побежал - просто на всякий случай - но дядька в куртке вдруг
побежал тоже. Мальчик хотел закричать, но не мог крикнуть от ужаса, к тому же ему все казалось, что
взрослый человек не может бежать за ним, что он бежит по своим делам, что такого просто не бывает.
До квартиры осталось бежать не очень долго, но тут дядька догнал его, закрыл ему рот рукой, и куда-
то потащил вверх по ступенькам. Мальчик отчаянно вырывался, его мир, бывший недавно огромным и
вмещавший в себя отдаленное лучезарное будущее, стремительно сузился до кусочка грязного пола, о
который он пытался опереться ногами и затормозить, чтобы пятно мрачной чужой куртки не тащило
его куда-то. В ушах ребёнка звенело, перед глазами начинали мелькать красные зигзаги. И в этот
момент послышался шум - звяканье поворачиваемых ключей, звуки музыки из радиоприемника... на
площадку с оханьем и что-то выговаривая кошке, вышла Дарья Семеновна, влача за собой
пластмассовое ведро. Эти звуки жизни и свет из двери изменили ситуацию на лестнице. Совсем
недавно здесь почти воцарился уже могильный холод безумия. А теперь безумец дрогнул. И мальчик
отчаянно дернулся из лап смерти навстречу звукам жизни, навстречу к ворчливой, в ореоле
серебристых прядей, уютной старушке с ведром... Воспрянув, он вывернулся из-под чужого рукава,
крикнул из-под жуткой душной лапы что-то невнятное, сбивчивое. И тогда насильник скрючился, пряча
лицо в воротник куртки, неохотно разжал руки и быстро - через ступеньки перепрыгивая - побежал
вниз...
 
Примечание: Здесь рассказана реальная история, случившаяся приблизительно девять лет и семь
месяцев назад. Лишь имя и биография соседки, вышедшей с ведром и случайно (а скорее все же по
Божьему промыслу) спугнувшей преступника, мною сочинены. Дай Бог счастья и долгой жизни этой
женщине. Я взяла ее прототипом Дарьи Семеновны, чтобы показать - как мало человек знает о планах
Всевышнего на его счет.


*****

Владимир Диксон (1900 – 1929)

Сказал мне ангел: "Час твой пробил;
Перекрестись, и в путь ступай:
Христос умерший спит во гробе,
Твой свет угас, погиб твой край".
И встал я с утренней постели
И в непонятный путь пошел.
Заря вставала, птицы пели,
За плугом шел тяжелый вол.
А ветер, спутник мой дорожный,
Вдоль по оврагу шел со мной:
Он говорил о невозможном,
О жизни верной и простой.
Но был я духом опечален,
Тоска томила мысль мою,
Затем, что камнем гроб завален,
Где спит Христос в моем краю.
И с мыслью темной, невеселой
Дошел я до вечерних звезд,
И в небесах пустыни голой
Увидел чудотворный крест.
Покинув тихо мир суровый,
Свернув с вечернего пути
Мне ль суждено с весною новой
В опустошенный храм войти
И, наклонившись в полутени,
Приняв причастие чудес,
Услышать ангельское пение:
"Вернись в твой край: Христос Воскрес".
1926

*****  
Михаил БУРЧАК

Люблю с Тобою быть наедине,
Делиться задушевною беседой.
Как травам прорастать, так нужно мне
Излить Тебе мою печаль и беды.
Цветы раскрыли венчик по весне,
Благоуханьем празднуя победу.
Так сердце открывается вполне
Тебе в молитве тайной всё поведать.
Евангельские милые черты
По памяти перебираю снова...
Как Ты незаменим, как дорог Ты!
Как нужно мне Твоё Святое Слово!

Христос — Ты солнце правды и завета,
Твоим теплом душа моя согрета!

           Рождество

Благоволенье, мир и слава...
Как медный колокол, слова
Плывут над миром величаво,
Венчая праздник Рождества.
Сердца незнавшие покоя,
Взамен унынья и тревог
Вам примирение святое
Дарует ныне вечный Бог.
На землю мир небесный ныне,
Как многоводная река,
Обильно льётся в Божьем Сыне,
И милость Бога на века.
Предвечное благоволенье
К погибшим душам таково:
Пришло исполниться спасенье
Через святое Рождество.
Христос исполнил Божью волю,
Святой воспринял нашу плоть.
Души страданья, сердца боли
Изведал любящий Господь.
Благоволенье в человеках,
Спасенье верных до конца
Сам Бог предусмотрел от века,
Вселяясь верою в сердца.
Ликует небо, слава в вышних!
По всей вселенной торжество.
Сын Божий на служенье вышел,
Рожденье — первый шаг Его.

*****

Елена Чудинова

ХРАМ СПАСА В СЕЛЕ УБОРЫ

В тоске, в и смятении стою,
Где снег и доски под ногами...
Услышь, о Господи, мою
Молитву в разоренном храме!
За всех, кто странствует в ночи,
Чей разум преисполнен болью,
Молюсь, где колокол молчит,
С высокой сброшен колокольни.
Где сокрушен иконостас,
Где Врата Царские разбиты,
Где Святая Святых для глаз
Стоит, кощунственно открыта,
Где свален жалкий грязный хлам,
Где мнится: вновь прошли монголы!
По белым сводам и стенам -
Закатный луч...Где пусто, голо
Стою и сердцем слезы лью,
И все твержу с земным поклоном:
Услышь, о Господи, мою
Молитву в храме разоренном!
1980

*****

Евгений Капустин

Дай мне любить Тебя, Господи Боже!
Дай исполнять Твой бессмертный завет!
Царство Небес ни на что не похоже -
Дай мне увидеть Негаснущий Свет!

Дай мне любить Тебя, Господи Боже!
Дай прикоснуться к Твоей высоте!
Мне умолять о подобном негоже,
Но я устал от борьбы в пустоте!

Веру мою сделай крепкой и верной!
В час испытаний меня не покинь!
Дай надышаться свободой безмерной!
Дай окунуться в небесную синь!

Я, недостойный, молю Тебя всё же:
Дай мне принять силу праведных дел!
Дай мне любить тебя, Господи Боже!
Дай перейти неприступный предел!


*****  

Юрий ВАВРИНЮК

Отшумели грозы, отшумело лето,
Отшумели детства, юности года...
И стучится осень грустная за этим,
Полная печали, скорби и труда.
Лишь вчера казалось все таким прекрасным,
Наслаждайся жизнью, радуйся, цвети...
Ах, каким же бедным, жалким и несчастным
Ты бредешь по этом жизненном пути.
Но ведь все так сложно на земной дороге,
Сколько так колючек, трудностей и слез.
Сколько раз ты в горе обращался к Богу —
Он всегда решал твой жизненный вопрос.
Может, жизнь поставит новые задачи,
Новые преграды встретишь на пути,
Все равно ты должен по долине плача
Уставать, томиться, падать, но — идти.

Плач об утеряном

Дыхание зла омрачает планету
И бремя греха тяготит шар земной.
И так незаметно Исус с Назарета
Идет средь толпы развращенной и злой.
Никем Он не понят, никем не услышан
В двадцатый научный и сказочный век.
В безбожьи и мраке заглушенно в душах
Возвышенно-вещее «Се, Человек!»
Отжитый, ненужный, смешной и немодный,
Он молча шагает по грешной земле.
Он ищет уюта в сердцах озлобленных,
Погрязших в жестокости, злобе и зле.
Куда Ты исчез, странный плотник-Мессия?
Неужто уходишь из грешной земли?
Опять нужен Ты, Твоя жертва спасенья —
Твой крест позабыт и оставлен в пыли.
Мы просим: приди к нам, прости за измену,
Что разрушены храмы, устои семьи.
Прости за неверье, берлинские стены,
За курс атеизма на школьной скамье.
Ты дай нам любовь, о которой забыли,
Спаси от болезни притворства и лжи.
Ты нас подними с этой жизненной пыли,
Устали мы все от взаимной вражды.
Дай силы поднять взоры с верою к Богу,
И что-то потомкам в наследие дать.
Чтобы наших детей перед жизни дорогой
Не страна воспитала, а мать...

*****

Денис  Абсентис

Десятое доказательство

Отец Ферапонт выглянул из под крыши автобусной остановки и вгляделся в кромешную темень.
Шоссе было пустынно. Лишь вдалеке сквозь пелену дождя пробивался желтый свет фар. Это явно был
не долгожданный автобус. Промокший Ферапонт сплюнул под ноги и вполголоса пробормотал что-то
богохульное. А вдруг автобуса вообще больше сегодня не будет? Вот ведь сила нечистая, что понесло
его в эту проклятую деревню? Как теперь домой вернуться?
Поравнявшийся с остановкой джип вдруг резко затормозил и остановился.
 - Господи Иисусе, сохрани от разбойников! - испуганно прошептал Ферапонт и перекрестился.
Переднее стекло у джипа опустилось, и у священника отлегло от сердца: за рулем он разглядел отца
Сергия, с которым вместе проучился пару курсов в семинарии.
- Ферапонт, ты ли? - радостно воскликнул отец Сергий. - Сколько лет, сколько зим! Садись, подвезу.
Куда путь держишь?
  Обрадованный Ферапонт забрался в машину и рассказал, что возвращается из деревни Малые
Хмыри, ездил туда посмотреть небольшой участок, который недорого продает отец Серафимий. А сам
Серафимий там жить боится.
  - Чего это он боится? - удивился отец Сергий.
  - Бесов боится. Не нравится мне, говорит, это место, чую, что бесовщина там, но обосновать не могу.
  - Бесов? - расхохотался Сергий. - Слаба вера у Серафимия. Если веришь всем сердцем, и всем
разумением своим, то никакие бесы уже не страшны, как бы они тебя соблазнить ни пытались.
  Теперь настала очередь удивиться Ферапонту. Он недоверчиво посмотрел на отца Сергия.
  - А ты-то, Ферапонт, не потерял еще веру? - все так же весело спросил Сергий. - Как вообще служба
твоя протекает, где паству окормляешь?
  - Ох, несладко... - горестно вздохнул Ферапонт. - ОПК я в школе преподаю. Наказание одно с этими
детьми, сил моих не хватает. Я и так, и сяк пытаюсь... Не получается ничего. Послал мне Господь
испытание нелегкое. Боюсь даже веру потерять. Ведь безбожников много кругом, а они тоже по образу
и подобию Его. И доказательств требуют. Не хотят без них верить. Как тут самому не разувериться?
  - В вере он боится разувериться! - опять рассмеялся отец Сергий. - Да от бесов сомнения все твои.
И от излишнего мудромыслия. Помню, ты еще в семинарии все доказательства существования
Господа в конспекты записывал. А зачем? Да потому что вера твоя слаба. Только уверуй все душой
своей, положись на промысел Божий - и все пойдет как по маслу.
  - Неисповедимы дела Господни! - еще больше удивился отец Ферапонт. - Разве не ты был среди нас
самым безбожным, тебя ведь даже за это отчислить хотели? А вот вернул Он тебя в лоно Свое!
  - Не говори, Ферапонт, уверовал я искренне. - серьезно подтвердил отец Сергий. - А сомнения были
поначалу от мудрствования лукавого. Как и тебе, доказательства существования Божьего мне покоя не
давали. Неубедительные они. Вот Фома Аквинский пять основных доказательств написал - а явился
Кант и вверг богословов в сомнения. Ансельм еще четыре доказательства представил - а его же ученик
монах Гаунило над ними издевался. Да и Кант тот же... Многие еще разных доказательств
напридумывали, но о тех уж и говорить стыдно, раз даже девять основных сомнительны. Но теперь-то
у меня вера крепка, дал мне ее Господь. И Ансельм мне в этом помог.
 Ферапонт посмотрел на Сергия одновременно уважительно и вопросительно.
  - Помнишь его доказательство? - спросил отец Сергий.
  - А как же, помню. Знаменитое онтологическое доказательство Ансельма "Et certe id quo maius
cogitari nequit..." и на меня произвело в семинарии сильное впечатление.
  - В одном Ансельм был прав - действительно, существует то, больше чего нельзя себе представить,
и есть вещи, о которых просто невозможно помыслить. Но это не сам Бог. Впрочем, именно
онтологический аргумент раскрыл мне глаза на основное доказательство существования Божьего, о
котором нам в семинарии никто не говорил. Но Господь дал мне знак, и я нашел его! Доказательство,
которое невозможно опровергнуть! Десятое доказательство. Вот так я во Всевышнего и уверовал
окончательно.
  Машина резко затормозила на перекрестке.
  - А не заехать ли тебе ко мне в гости, Ферапонт? Я тут как раз неподалеку домик прикупил. Он еще
не доделан, но первый этаж уже вполне жилой, биллиардная только не еще закончена. А домой уж
завтра поедешь, утро вечера мудренее. Заодно и надоумлю тебя, как в Бога веры не терять.
  Отец Ферапонт благодарно кивнул. Сергий резко вывернул руль, и джип съехал на проселочную
дорогу. Через двадцать минут пара симпатичных послушниц уже накрывали на стол в небольшом
двухэтажном особняке.
  - Надо тебе, Ферапонт, завязывать с этим ОПК. Дело оно, конечно, нужное, но пусть этим молодежь
зеленая занимается. На сих хлебах ты ноги протянешь. Свой храм надо строить. - поучал отец Сергий,
разливая водку по стаканам и нарезая балычок. - Тогда и начнет кормить тебя Господь, как птиц
небесных, по словам его. И тогда ты веру уже не потеряешь. Всегда слуги антихриста пытались
погубить веру. Одни расколы чего стоят. Скольких пришлось пожечь да изничтожить за то, что сатана
заставлял их двумя пальцами креститься, да поклоны бить земные, а не поясные. Но вера все равно
осталась сильна. И во всех странах христианских сатана лукавый хотел победить. Но напрасно. Что
только ни делали соблазненные бесами люди, чтобы разуверить народы в Господе! И ведь отнюдь не
только атеисты. Часто и искренне верующие, обманутые диаволом, пытались поколебать устои веры.
Не по сатанинскому ли наущению они печатали Библию, чтобы люди, некрепкие верою, прочитали ее
и порвали с религией? Но зря по этому поводу выходили постановления нескольких католических
соборов, запрещавшие читать Библию, а за попытки издать ее казнили еретиков. Зря в Англии
прочитавших Библию сжигали вместе с ее копиями, привязанными к шее и заставляли детей
поджигать костры, на которых сжигали их родителей, обучавших их молитвам и десяти заповедям на
английском языке. Зря митрополит Филарет, в ужасе от того, что Библия может быть напечатана,
писал в своем негодующем письме в Святейший Синод о том, что "последствия перевода Священного
Писания на русский язык будут прискорбнейшими для матери нашей православной церкви", ибо "тогда
весь православный народ перестанет посещать храмы Божии!" И в испуге поддержали его другие
священники, боясь перевода Библии на русский и считая, что "умеренная темнота сего слова не
омрачает истину". Но Слово Божие напечатали, а Господь не только сохранил веру наших овечек, но и
преумножил ее! Зря боялись!
  Отец Сергий говорил и говорил. Он порассказал о христианстве таких вещей, что у отца Ферапонта
зарделись уши - он такого маразма даже не мог представить. Через полчаса его уже начало
подташнивать. Отец Сергий налил в стакан еще водки и продолжил:
  - Но вера никогда не уменьшалась. Соблазненные сатаной "просветители" на Западе писали
мерзкие книги о наших святынях. Они насчитали в церквях десять голов св. Вильгельма и 63 пальца св.
Иеронима. Они убедились, что количество хранимой в десятках храмов обрезанной крайней плоти
Христа шло на километры. Богохульники смеялись над тем, что в 1742 году в Антверпене было
основано Братство Высокосвященной Крайней Плоти Господа Нашего Иисуса Христа. Сыны погибели
глумились над десятью туловищами Иоанна Крестителя и над количеством его указательных пальцев.
Они издевались над мощами прокукарекавшего Петру петуха и над тысячью гвоздей, которыми был
распят Спаситель. Они мерзко хихикали над тем, что среди святых мощей, хранимых в церквях, есть
три целых Игнатия, хотя его съел лев. В России безбожные большевики вскрывали раки с мощами
святых и находили там вместо мощей только тряпки, вату, картон и глину. Они снимали это на
кинопленку и показывали в клубах. Не отставали и зарубежные разоблачители, глумясь над святынями.
Обугленные кости св. Жанны д'Арк оказались скелетом кошки, а целительные мощи св. Розалии -
останками козла. Но умерла ли вера? Нет, вера не поколебалась, наоборот, расцвела с еще большей
силой! Разве сейчас смущает овечек наших поклонение Пням Богородицы? Разве смущает их
целование стены с Ликом Спасителя?
  Отец Сергий торжественно вытащил из-за пазухи толстый кошелек с золотым тиснением и с
довольным видом бросил его на стол.
  - Вот оно - десятое доказательство! Видел бы ты, как прихожане отремонтировали мой храм! На
месте старого деревянного почти сарая, прости Господи, они за свои средства выстроили мне новую
красивую церковь. А уже потом они собрали мне деньги на машину и на этот скромный дом. Это ли не
доказательство существования благодати Божией? Не доказательство промысла Его? Неужели это
случайность, что верующие люди веками не замечают абсолютно ничего из того, о чем я тебе
говорил? Могут ли они быть сами по себе настолько наивны? Ведь несмотря на все упомянутые мной
происки дьявола, на все атеистические разоблачения, эти овцы все равно несут свои деньги в наши
храмы! Можно ли объяснить это рационально? Можно ли представить себе что-нибудь глупее этого?
Нет, это просто невозможно помыслить! Следовательно, Господь воистину существует!



*****


Светлана Чайка

СПАСИБО

За первый снег и летний сад
Спасибо, Господи, тебе.
И за рассвет и за закат,
За всё, что ты даруешь мне!

За тонкий лёд и белый снег
Спасибо - повторять я стану.
Что есть любимый человек
Благодарить не перестану.

За первый лист и лист осенний
Спасибо, повторяю вновь.
За то, что в первый день весенний
Ты вновь даруешь мне любовь.

За первый снег и летний сад,
Спасибо, Господи, тебе.
За череду моих преград,
За всё, что ты даруешь мне!


ГОСПОДУ

Спасибо, господи, за этот день,
За светлый луч сгоревшего заката.
За эту осень, и за тёплый дождь,
За лист, что с ветки улетел куда-то.

Ещё спасибо за пушистый снег,
За утро, приносящее удачу.
Спасибо за подруг и за друзей!
От радости я и смеюсь и плачу.

За сыновей моих тебе, спасибо,
За их успехи, дарующие счастье.
Обереги ты их, прошу, обереги
От взглядов злых и от ненастья!

За то, что ты хранишь семью
И от беды наш кров оберегаешь.
Спасибо, что нас сильно не коришь,
А в делах всегда нам помогаешь.

*****

Мессалина Шнайдер

МАРИЯ

На слёзы сына, что стекают к ранам,
Глядеть приставлена нещадной властью,
Молить назначена не о прощеньи,
О тихой жалости к чрезмерным мукам.

Как выстоять в миру позор напрасный?
Как пересилить болью состраданье?
Толпе он - вор, юродивый, отступник,
Лишь ей - дитя, лежавшее во чреве.

Была едина духом с Ним и волей,
Покуда многочасно умирал Он.
Кропила святостью и чистотою
Свой божий дар и страшный, и священный.

Рыданьями растерзанное сердце,
Любовью материнской ковоточит.
Распята, как и Он... Невинна жертва,
И крест её - быть Матерью Господней.

*****
Каданова Тамара
А церковь, белая - белая -
В инее купола.
Верую, Господи - ВЕРУЮ!
Иначе бы, не жила.

Прости меня, Господи, грешную -
В земной, упаду, поклон.
Направь же меня, не мешкая,
На праведный путь и в дом.

Где все искупить сумела бы,
Кому-то помочь смогла...
Туда, где церквушка белая
И в инее купола.

*****

Лев Николаевич Толстой (1828 – 1910)

Воскресение

(главы из романа)

Мрачный дом острога с часовым и фонарем под воротами, несмотря на чистую, белую пелену,
покрывавшую теперь все – и подъезд, и крышу, и стены, производил еще более, чем утром, мрачное
впечатление своими по всему фасаду освещенными окнами.
Величественный смотритель вышел к воротам и, прочтя у фонаря пропуск, данный Нехлюдову и
англичанину, недоумевающе пожал могучими плечами, но, исполняя приказание, пригласил
посетителей следовать за собой. Он провел их сначала во двор и потом в дверь направо и на
лестницу в контору. Предложив им садиться, он спросил, чем может служить им, и, узнав о желании
Нехлюдова видеть теперь же Маслову, послал за нею надзирателя и приготовился отвечать на
вопросы, которые англичанин тотчас же начал через Нехлюдова делать ему.
– На сколько человек построен замок? – спрашивал англичанин. – Сколько заключенных? Сколько
мужчин, сколько женщин, детей? Сколько каторжных, ссыльных, добровольно следующих? Сколько
больных?
Нехлюдов переводил слова англичанина и смотрителя, не вникая в смысл их, совершенно неожиданно
для себя смущенный предстоящим свиданием. Когда среди фразы, переводимой им англичанину, он
услыхал приближающиеся шаги, и дверь конторы отворилась, и, как это было много раз, вошел
надзиратель и за ним повязанная платком, в арестантской кофте Катюша, он, увидав ее, испытал
тяжелое чувство.
«Я жить хочу, хочу семью, детей, хочу человеческой жизни», – мелькнуло у него в голове, в то время
как она быстрыми шагами, не поднимая глаз, входила в комнату.
Он встал и ступил несколько шагов ей навстречу, и лицо ее показалось ему сурово и неприятно. Оно
опять было такое же, как тогда, когда она упрекала его. Она краснела и бледнела, пальцы ее
судорожно крутили края кофты, и то взглядывала на него, то опускала глаза.
– Вы знаете, что вышло помилование? – сказал Нехлюдов.
– Да, надзиратель говорил.
– Так что, как только получится бумага, вы можете выйти и поселиться, где хотите. Мы обдумаем…
Она поспешно перебила его:
– Что мне обдумывать? Где Владимир Иванович будет, туда и я с ним.
Несмотря на все свое волнение, она, подняв глаза на Нехлюдова, проговорила это быстро, отчетливо,
как будто вперед приготовив все то, что она скажет.
– Вот как! – сказал Нехлюдов.
– Что ж, Дмитрий Иванович, коли он хочет, чтобы я с ним жила, – она испуганно остановилась и
поправилась, – чтоб я при нем была. Мне чего же лучше? Я это за счастье должна считать. Что же
мне?..
«Одно из двух: или она полюбила Симонсона и совсем не желала той жертвы, которую я воображал,
что приношу ей, или она продолжает любить меня и для моего же блага отказывается от меня и
навсегда сжигает свои корабли, соединяя свою судьбу с Симонсоном», – подумал Нехлюдов, и ему
стало стыдно. Он почувствовал, что краснеет.
– Если вы любите его… – сказал он.
– Что любить, не любить? Я уж это оставила, и Владимир Иванович ведь совсем особенный.
– Да, разумеется, – начал Нехлюдов. – Он прекрасный человек, и я думаю…
Она опять перебила его, как бы боясь, что он скажет лишнее или что она не скажет всего.
– Нет, вы меня, Дмитрий Иванович, простите, если я не то делаю, что вы хотите, – сказала она, глядя
ему в глаза своим косым таинственным взглядом. – Да, видно, уж так выходит. И вам жить надо.
Она сказала ему то самое, что он только что говорил себе, но теперь уже он этого не думал, а думал и
чувствовал совсем другое. Ему не только было стыдно, но было жалко всего того, что он терял с нею.
– Я не ожидал этого, – сказал он.
– Что же вам тут жить и мучаться. Довольно вы помучались, – сказала она и странно улыбнулась,
– Я не мучался, а мне хорошо было, и я желал бы еще служить вам, если бы мог.
– Нам, – она сказала: «Нам» – и взглянула на Нехлюдова, – ничего не нужно. Вы уж и так сколько для
меня сделали. Если бы не вы… – Она хотела что-то сказать, и голос ее задрожал.
– Меня-то уж вам нельзя благодарить, – сказал Нехлюдов.
– Что считаться? Наши счеты Бог сведет, – проговорила она, и черные глаза ее заблестели от
вступивших в них слез.
– Какая вы хорошая женщина! – сказал он.
– Я-то хорошая? – сказала она сквозь слезы, и жалостная улыбка осветила ее лицо.
– Are you ready? – спросил между тем англичанин.
– Directly, – ответил Нехлюдов и спросил ее о Крыльцове.
Она оправилась от волнения и спокойно рассказала, что€ знала: Крыльцов очень ослабел дорогой, и
его тотчас же поместили в больницу. Марья Павловна очень беспокоилась, просилась в больницу в
няньки, но ее не пускали.
– Так мне идти? – сказала она, заметив, что англичанин дожидается.
– Я не прощаюсь, я еще увижусь с вами, – сказал Нехлюдов.
– Простите, – сказала она чуть слышно. Глаза их встретились, и в странном косом взгляде и жалостной
улыбке, с которой она сказала это не «прощайте», а «простите», Нехлюдов понял, что из двух
предположений о причине ее решения верным было второе: она любила его и думала, что, связав
себя с ним, она испортит его жизнь, а уходя с Симонсоном, освобождала его и теперь радовалась
тому, что исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним.
Она пожала его руку, быстро повернулась и вышла.
Нехлюдов оглянулся на англичанина, готовый идти с ним, но англичанин что-то записывал в свою
записную книжку. Нехлюдов, не отрывая его, сел на деревянный диванчик, стоявший у стены, и вдруг
почувствовал страшную усталость. Он устал не от бессонной ночи, не от путешествия, не от
волнения, а он чувствовал, что страшно устал от всей жизни. Он прислонился к спинке дивана, на
котором сидел, закрыл глаза и мгновенно заснул тяжелым, мертвым сном.
– Что же, угодно теперь пройти по камерам? – спросил смотритель.
Нехлюдов очнулся и удивился тому, где он. Англичанин кончил свои записи и желал осмотреть камеры.
Нехлюдов, усталый и безучастный, пошел за ним.
**
Пройдя сени и до тошноты вонючий коридор, в котором, к удивлению своему, они застали двух прямо
на пол мочащихся арестантов, смотритель, англичанин и Нехлюдов, провожаемые надзирателями,
вошли в первую камеру каторжных. В камере, с нарами в середине, все арестанты уже лежали. Их
было человек семьдесят. Они лежали голова с головой и бок с боком. При входе посетителей все,
гремя цепями, вскочили и стали у нар, блестя своими свежебритыми полуголовами. Остались лежать
двое. Один был молодой человек, красный, очевидно, в жару, другой – старик, не переставая охавший.
Англичанин спросил, давно ли заболел молодой арестант. Смотритель сказал, что с утра, старик же
уже давно хворал животом, но поместить его было некуда, так как лазарет давно переполнен.
Англичанин неодобрительно покачал головой и сказал, что он желал бы сказать этим людям несколько
слов, и попросил Нехлюдова перевести то, что будет говорить. Оказалось, что англичанин, кроме
одной цели своего путешествия – описания ссылки и мест заключения в Сибири, имел еще другую
цель – проповедование спасения верою и искуплением.
– Скажите им, что Христос жалел их и любил, – сказал он, – и умер за них. Если они будут верить в это,
они спасутся. – Пока он говорил, все арестанты молча стояли перед нарами, вытянув руки по швам. –
В этой книге, скажите им, – закончил он, – все это сказано. Есть умеющие читать?
Оказалось, что грамотных было больше двадцати человек. Англичанин вынул из ручного мешка
несколько переплетенных Новых заветов, и мускулистые руки с крепкими черными ногтями из-за
посконных рукавов потянулись к нему, отталкивая друг друга. Он роздал в этой камере два Евангелия и
пошел в следующую.
В следующей камере было то же самое. Такая же была духота, вонь; точно так же впереди, между
окнами, висел образ, а налево от двери стояла парашка, и так же все тесно лежали бок с боком, и так
же все вскочили и вытянулись, и точно так же не встало три человека. Два поднялись и сели, а один
продолжал лежать и даже не посмотрел на вошедших; это были больные. Англичанин точно так же
сказал ту же речь и так же дал два Евангелия.
В третьей камере слышались крики и возня. Смотритель застучал и закричал: «Смирно!» Когда дверь
отворили, опять все вытянулись у нар, кроме нескольких больных и двоих дерущихся, которые с
изуродованными злобой лицами вцепились друг в друга, один за волосы, другой за бороду. Они только
тогда пустили друг друга, когда надзиратель подбежал к ним. У одного был в кровь разбит нос и текли
сопли, слюни и кровь, которые он утирал рукавом кафтана; другой обирал вырванные из бороды
волосы.
– Староста! – строго крикнул смотритель.
Выступил красивый, сильный человек.
– Никак-с невозможно унять, ваше высокоблагородие, – сказал староста, весело улыбаясь глазами.
– Вот я уйму, – сказал, хмурясь, смотритель.
– What did they fight for? – спросил англичанин.
Нехлюдов спросил у старосты, за что была драка.
– За подвертку, вклепался в чужие, – сказал староста, продолжая улыбаться. – Этот толкнул, тот сдачи
дал.
Нехлюдов сказал англичанину.
– Я бы желал сказать им несколько слов, – сказал англичанин, обращаясь к смотрителю.
Нехлюдов перевел. Смотритель сказал: «Можете». Тогда англичанин достал свое Евангелие в кожаном
переплете.
– Пожалуйста, переведите это, – сказал он Нехлюдову. – Вы поссорились и подрались, а Христос,
который умер за нас, дал нам другое средство разрешать наши ссоры. Спросите у них, знают ли они,
как по закону Христа надо поступить с человеком, который обижает нас.
Нехлюдов перевел слова и вопрос англичанина.
– Начальству пожалиться, оно разберет? – вопросительно сказал один, косясь на величественного
смотрителя.
– Вздуть его, вот он и не будет обижать, – сказал другой.
Послышалось несколько одобрительных смешков. Нехлюдов перевел англичанину их ответы.
– Скажите им, что по закону Христа надо сделать прямо обратное: если тебя ударили по одной щеке,
подставь другую, – сказал англичанин, жестом как будто подставляя свою щеку.
Нехлюдов перевел.
– Он бы сам попробовал, – сказал чей-то голос.
– А как он по другой залепит, какую же еще подставлять? – сказал один из лежавших больных.
– Этак он тебя всего измочалит.
– Ну-ка, попробуй, – сказал кто-то сзади и весело засмеялся. Общий неудержимый хохот охватил всю
камеру; даже избитый захохотал сквозь свою кровь и сопли. Смеялись и больные.
Англичанин не смутился и просил передать им, что то, что кажется невозможным, делается
возможным и легким для верующих.
– А спросите, пьют ли они?
– Так точно, – послышался один голос и вместе с тем опять фырканье и хохот.
В этой камере больных было четверо. На вопрос англичанина, почему больных не соединяют в одну
камеру, смотритель отвечал, что они сами не желают. Больные же эти не заразные, и фельдшер
наблюдает за ними и оказывает пособие.
– Вторую неделю глаз не казал, – сказал голос.
Смотритель не отвечал и повел в следующую камеру. Опять отперли двери, и опять все встали и
затихли, и опять англичанин раздавал Евангелия; то же было и в пятой, и в шестой, и направо, и
налево, и по обе стороны.
От каторжных перешли к пересыльным, от пересыльных к общественникам и к добровольно
следующим. Везде было то же самое: везде те же холодные, голодные, праздные, зараженные
болезнями, опозоренные, запертые люди показывались, как дикие звери.
Англичанин, раздав положенное число Евангелий, уже больше не раздавал и даже не говорил речей.
Тяжелое зрелище и, главное, удушливый воздух, очевидно, подавили и его энергию, и он шел по
камерам, только приговаривая «All right»[81] на донесения смотрителя, какие были арестанты в
каждой камере. Нехлюдов шел, как во сне, не имея силы отказаться и уйти, испытывая все ту же
усталость и безнадежность.

**
В одной из камер ссыльных Нехлюдов, к удивлению своему, увидал того самого странного старика,
которого он утром видел на пароме. Старик этот, лохматый и весь в морщинах, в одной грязной,
пепельного цвета, прорванной на плече рубахе, таких же штанах, босой, сидел на полу подле нар и
строго-вопросительно смотрел на вошедших. Изможденное тело его, видневшееся в дыры грязной
рубахи, было жалко и слабо, но лицо его было еще больше сосредоточенно и серьезно оживленно, чем
на пароме. Все арестанты, как и в других камерах, вскочили и вытянулись при входе начальства;
старик же продолжал сидеть. Глаза его блестели и брови гневно хмурились.
– Встать! – крикнул на него смотритель.
Старик не пошевелился и только презрительно улыбнулся.
– Перед тобой твои слуги стоят. А я не твой слуга. На тебе печать… – проговорил старик, указывая
смотрителю на его лоб.
– Что-о-о? – угрожающе проговорил смотритель, надвигаясь на него.
– Я знаю этого человека, – поспешил сказать Нехлюдов смотрителю. – За что его взяли?
– Полиция прислала за бесписьменность. Мы просим не присылать, а они все шлют, – сказал
смотритель, сердито косясь на старика.
– А ты, видно, тоже антихристова войска? – обратился старик к Нехлюдову.
– Нет, я посетитель, – сказал Нехлюдов.
– Что ж, пришли подивиться, как антихрист людей мучает? На вот, гляди. Забрал людей, запер в клетку
войско целое. Люди должны в поте лица хлеб есть, а он их запер, как свиней, кормит без работы, чтоб
они озверели.
– Что он говорит? – спросил англичанин.
Нехлюдов сказал, что старик осуждает смотрителя за то, что он держит в неволе людей.
– Как же, спросите, по его мнению, надо поступать с теми, которые не соблюдают закон? – сказал
англичанин.
Нехлюдов перевел вопрос.
Старик странно засмеялся, оскалив сплошные зубы.
– Закон! – повторил он презрительно, – он прежде ограбил всех, всю землю, все богачество у людей
отнял, под себя подобрал, всех побил, какие против него шли, а потом закон написал, чтобы не
грабили да не убивали. Он бы прежде этот закон написал.
Нехлюдов перевел. Англичанин улыбнулся.
– Ну все-таки, как же поступать теперь с ворами и убийцами, спросите у него.
Нехлюдов опять перевел вопрос. Старик строго нахмурился.
– Скажи ему, чтобы он с себя антихристову печать снял, тогда и не будет у него ни воров, ни убийц.
Так и скажи ему.
– Не is crazy, – сказал англичанин, когда Нехлюдов перевел ему слова старика, и, пожав плечами,
вышел из камеры.
– Ты делай свое, а их оставь. Всяк сам себе. Бог знает, кого казнить, кого миловать, а не мы знаем, –
проговорил старик. – Будь сам себе начальником, тогда и начальников не нужно. Ступай, ступай, –
прибавил он, сердито хмурясь и блестя глазами на медлившего в камере Нехлюдова. – Нагляделся, как
антихристовы слуги людьми вшей кормят. Ступай, ступай!
Когда Нехлюдов вышел в коридор, англичанин с смотрителем стоял у отворенной двери пустой камеры
и спрашивал о назначении этой камеры. Смотритель объяснил, что это была покойницкая.
– О! – сказал англичанин, когда Нехлюдов перевел ему, и пожелал войти.
Покойницкая была обыкновенная небольшая камера. На стене горела лампочка и слабо освещала в
одном углу наваленные мешки, дрова и на нарах направо – четыре мертвых тела. Первый труп в
посконной рубахе и портках был большого роста человек с маленькой острой бородкой и с бритой
половиной головы. Тело уже закоченело; сизые руки, очевидно, были сложены на груди, но разошлись;
ноги босые тоже разошлись и торчали ступнями врозь. Рядом с ним лежала в белой юбке и кофте
босая и простоволосая с редкой короткой косичкой старая женщина с сморщенным, маленьким,
желтым лицом и острым носиком. За старушкой был еще труп мужчины в чем-то лиловом. Цвет этот
что-то напомнил Нехлюдову.
Он подошел ближе и стал смотреть на него.
Маленькая, острая, торчавшая кверху бородка, крепкий красивый нос, белый высокий лоб, редкие
вьющиеся волосы. Он узнавал знакомые черты и не верил своим глазам. Вчера он видел это лицо
возбужденно-озлобленным, страдающим. Теперь оно было спокойно, неподвижно и страшно
прекрасно.
Да, это был Крыльцов или, по крайней мере, тот след, который оставило его материальное
существование.
«Зачем он страдал? Зачем он жил? Понял ли он это теперь?» – думал Нехлюдов, и ему казалось, что
ответа этого нет, что ничего нет, кроме смерти, и ему сделалось дурно.
Не простясь с англичанином, Нехлюдов попросил надзирателя проводить его на двор, и, чувствуя
необходимость остаться одному, чтобы обдумать все то, что он испытал в нынешний вечер, он уехал в
гостиницу.

***
Не ложась спать, Нехлюдов долго ходил взад и вперед по номеру гостиницы. Дело его с Катюшей было
кончено. Он был не нужен ей, и ему это было и грустно и стыдно. Но не это теперь мучало его. Другое
его дело не только не было кончено, но сильнее, чем когда-нибудь, мучало его и требовало от него
деятельности.
Все то страшное зло, которое он видел и узнал за это время и в особенности нынче, в этой ужасной
тюрьме, все это зло, погубившее и милого Крыльцова, торжествовало, царствовало, и не виделось
никакой возможности не только победить его, но даже понять, как победить его.
В воображении его восстали эти запертые в зараженном воздухе сотни и тысячи опозоренных людей,
запираемые равнодушными генералами, прокурорами, смотрителями, вспоминался странный,
обличающий начальство свободный старик, признаваемый сумасшедшим, и среди трупов прекрасное
мертвое восковое лицо в озлоблении умершего Крыльцова. И прежний вопрос о том, он ли, Нехлюдов,
сумасшедший, или сумасшедшие люди, считающие себя разумными и делающие все это, с новой
силой восстал перед ним и требовал ответа.
Устав ходить и думать, он сел на диван перед лампой и машинально открыл данное ему на память
англичанином Евангелие, которое он, выбирая то, что было в карманах, бросил на стол. «Говорят, там
разрешение всего», – подумал он и, открыв Евангелие, начал читать там, где открылось. Матфея гл.
XVIII.
1. В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? – читал он.
2. Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них
3. И сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство
Небесное;
4. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном;
«Да, да, это так», – подумал он, вспоминая, как он испытал успокоение и радость жизни только в той
мере, в которой умалял себя.
5. И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает;
6. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему
мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской.
«К чему тут: кто примет и куда примет? И что значит: во имя Мое? – спросил он себя, чувствуя, что
слова эти ничего не говорят ему. – И к чему жернов на шею и пучина морская? Нет, это что-то не то:
неточно, неясно», – подумал он, вспоминая, как он несколько раз в своей жизни принимался читать
Евангелие и как всегда неясность таких мест отталкивала его. Он прочел еще 7-й, 8-й, 9-й и 10-й стихи
о соблазнах, о том, что они должны прийти в мир, о наказании посредством геенны огненной, в
которую ввергнуты будут люди, и о каких-то ангелах детей, которые видят лицо Отца Небесного. «Как
жалко, что это так нескладно, – думал он, – а чувствуется, что тут что-то хорошее».
11. Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее, – продолжал он читать.
12. Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась; то не оставит ли он
девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся?
13. И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста
девяти не заблудившихся.
14. Так нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих.
«Да, не было воли Отца, чтобы они погибли, а вот они гибнут сотнями, тысячами. И нет средств
спасти их», – подумал он.
21. Тогда Петр приступил к Нему и сказал, – читал он дальше: – Господи! сколько раз прощать брату
моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?
22. Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до семижды семидесяти раз.
23. Посему Царство Небесное подобно царю, который захотел сосчитаться с рабами своими.
24. Когда начал он считаться, приведен был к нему некто, который должен был ему десять тысяч
талантов.
25. А как он не имел чем заплатить, то государь его приказал продать его, и жену его, и детей, и все,
что он имел, и заплатить.
26. Тогда раб пал и, кланяясь ему, говорил: государь! потерпи на мне, и все тебе заплачу.
27. Государь, умилосердившись над рабом тем, отпустил его и долг простил ему.
28. Раб же тот, вышед, нашел одного из товарищей своих, который должен был ему сто динариев, и,
схватив его, душил, говоря: отдай мне, что должен.
29. Тогда товарищ его пал к ногам его, умолял его и говорил: потерпи на мне, и все отдам тебе.
30. Но тот не захотел, а пошел и посадил его в темницу, пока не отдаст долга.
31. Товарищи его, видевши происшедшее, очень огорчились и, пришедши, рассказали государю своему
все бывшее.
32. Тогда государь его призывает его и говорит: злой раб! весь долг тот я простил тебе, потому что ты
упросил меня.
33. Не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как я помиловал тебя?
– Да неужели только это? – вдруг вслух вскрикнул Нехлюдов, прочтя эти слова. И внутренний голос
всего существа его говорил: «Да, только это».
И с Нехлюдовым случилось то, что часто случается с людьми, живущими духовной жизнью. Случилось
то, что мысль, представлявшаяся ему сначала как странность, как парадокс, даже как шутка, все чаще
и чаще находя себе подтверждение в жизни, вдруг предстала ему как самая простая, несомненная
истина. Так выяснилась ему теперь мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения
от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтобы люди признавали себя
всегда виноватыми перед Богом и потому не способными ни наказывать, ни исправлять других людей.
Ему ясно стало теперь, что все то страшное зло, которого он был свидетелем в тюрьмах и острогах, и
спокойная самоуверенность тех, которые производили это зло, произошло только оттого, что люди
хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло. Порочные люди хотели исправлять
порочных людей и думали достигнуть этого механическим путем. Но из всего этого вышло только то,
что нуждающиеся и корыстные люди, сделав себе профессию из этого мнимого наказания и
исправления людей, сами развратились до последней степени и не переставая развращают и тех,
которых мучают. Теперь ему стало ясно, отчего весь тот ужас, который он видел, и что надо делать
для того, чтобы уничтожить его. Ответ, которого он не мог найти, был тот самый, который дал Христос
Петру: он состоял в том, чтобы прощать всегда, всех, бесконечное число раз прощать, потому что нет
таких людей, которые бы сами не были виновны и потому могли бы наказывать или исправлять.
«Да не может быть, чтобы это было так просто», – говорил себе Нехлюдов, а между тем несомненно
видел, что, как ни странно это показалось ему сначала, привыкшему к обратному, – что это было
несомненное и не только теоретическое, но и самое практическое разрешение вопроса. Всегдашнее
возражение о том, что делать с злодеями, – неужели так и оставить их безнаказанными? – уже не
смущало его теперь. Возражение это имело бы значение, если бы было доказано, что наказание
уменьшает преступления, исправляет преступников; но когда доказано совершенно обратное, и явно,
что не во власти одних людей исправлять других, то единственное разумное, что вы можете сделать,
это то, чтобы перестать делать то, что не только бесполезно, но вредно и, кроме того, безнравственно
и жестоко. «Вы несколько столетий казните людей, которых признаете преступниками. Что же,
перевелись они? Не перевелись, а количество их только увеличилось и теми преступниками, которые
развращаются наказаниями, и еще теми преступниками – судьями, прокурорами, следователями,
тюремщиками, которые сидят и наказывают людей». Нехлюдов понял теперь, что общество и порядок
вообще существуют не потому, что есть эти узаконенные преступники, судящие и наказывающие
других людей, а потому, что, несмотря на такое развращение, люди все-таки жалеют и любят друг
друга.
Надеясь найти подтверждение этой мысли в том же Евангелии, Нехлюдов с начала начал читать его.
Прочтя Нагорную проповедь, всегда трогавшую его, он нынче в первый раз увидал в этой проповеди не
отвлеченные, прекрасные мысли и большею частью предъявляющие преувеличенные и
неисполнимые требования, а простые, ясные и практически исполнимые заповеди, которые, в случае
исполнения их (что было вполне возможно), устанавливали совершенно новое устройство
человеческого общества, при котором не только само собой уничтожалось все то насилие, которое так
возмущало Нехлюдова, но достигалось высшее доступное человечеству благо – Царство Божие на
земле.
Заповедей этих было пять.
Первая заповедь (Мф. V, 21–26) состояла в том, что человек не только не должен убивать, но не
должен гневаться на брата, не должен никого считать ничтожным, «рака», а если поссорится с кем-
либо, должен мириться, прежде чем приносить дар Богу, то есть молиться.
Вторая заповедь (Мф. V, 27–32) состояла в том, что человек не только не должен
прелюбодействовать, но должен избегать наслаждения красотою женщины, должен, раз сойдясь с
одною женщиной, никогда не изменять ей.
Третья заповедь (Мф. V, 33–37) состояла в том, что человек не должен обещаться в чем-нибудь с
клятвою.
Четвертая заповедь (Мф. V, 38–42) состояла в том, что человек не только не должен воздавать око за
око, но должен подставлять другую щеку, когда ударят по одной, должен прощать обиды и с
смирением нести их и никому не отказывать в том, чего хотят от него люди.
Пятая заповедь (Мф. V, 43–48) состояла в том, что человек не только не должен ненавидеть врагов, не
воевать с ними, но должен любить их, помогать, служить им.
Нехлюдов уставился на свет горевшей лампы и замер. Вспомнив все безобразие нашей жизни, он ясно
представил себе, чем могла бы быть эта жизнь, если бы люди воспитывались на этих правилах, и
давно не испытанный восторг охватил его душу. Точно он после долгого томления и страдания нашел
вдруг успокоение и свободу.
Он не спал всю ночь и, как это случается со многими и многими, читающими Евангелие, в первый раз,
читая, понимал во всем их значении слова, много раз читанные и незамеченные. Как губка воду, он
впитывал в себя то нужное, важное и радостное, что открывалось ему в этой книге. И все, что он
читал, казалось ему знакомо, казалось, подтверждало, приводило в сознание то, что он знал уже
давно, прежде, но не сознавал вполне и не верил. Теперь же он сознавал и верил.
Но мало того, что он сознавал и верил, что, исполняя эти заповеди, люди достигнут наивысшего
доступного им блага, он сознавал и верил теперь, что всякому человеку больше нечего делать, как
исполнять эти заповеди, что в этом – единственный разумный смысл человеческой жизни, что всякое
отступление от этого есть ошибка, тотчас же влекущая за собою наказание. Это вытекало из всего
учения и с особенной яркостью и силой было выражено в притче о виноградарях. Виноградари
вообразили себе, что сад, в который они были посланы для работы на хозяина, был их
собственностью; что все, что было в саду, сделано для них и что их дело только в том, чтобы
наслаждаться в этом саду своею жизнью, забыв о хозяине и убивая тех, которые напоминали им о
хозяине и об их обязанностях к нему.
«То же самое делаем мы, – думал Нехлюдов, – живя в нелепой уверенности, что мы сами хозяева
своей жизни, что она дана нам для нашего наслажденья. А ведь это очевидно нелепо. Ведь если мы
посланы сюда, то по чьей-нибудь воле и для чего-нибудь. А мы решили, что живем только для своей
радости, и ясно, что нам дурно, как будет дурно работнику, не исполняющему воли хозяина. Воля же
хозяина выражена в этих заповедях. Только исполняй люди эти заповеди, и на земле установится
Царствие Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им.
Ищите Царства Божия и правды Его, а остальное приложится вам. А мы ищем остального и, очевидно,
не находим его.
Так вот оно, дело моей жизни. Только кончилось одно, началось другое».
С этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь не столько потому, что он вступил в новые
условия жизни, а потому, что все, что случилось с ним с этих пор, получало для него совсем иное, чем
прежде, значение. Чем кончится этот новый период его жизни, покажет будущее.
1899 г.

*****

Вера Кушнир (1926 - 2011)

Впустите мать!

Она в автомобильной катастрофе
Разбилася в расцвете юных лет.
Лежит в больнице, заострился профиль,
Во взоре гаснет жизни слабый свет.
В халатах белых, не волнуясь очень,
Врачи шепнули где-то в стороне:
«Она наверно не протянет ночи…»
И слух поймал тот шёпот в тишине.
Пришлите мать!– сказала она строго, -
Велите ей сейчас ко мне прийти!
И мать вошла и встала у порога,
Как бы боясь поближе подойти.
Встань здесь поближе, мам, я умираю…
Меня ты петь учила, танцевать.
Я на рояле хорошо играю,
А вот теперь… мне нужно умирать.
Мне страшно, мам, о Боге я не знаю.
Скажи, ответь, как вечность мне встречать?
Учила жить, но вот я умираю,
А ты не научила умирать…
Мы прославляем матерей так много,
Благоговеем перед словом мать.
Но только мать, что носит в сердце Бога
Детей научит жить и умирать.


Завтра

Нам кажется, завтра мы будем прилежней
И лучше, полезней, добрей.
Сегодня мы грубы, но завтра мы нежны,
Ведь завтра мы будем мудрей.
Мы завтра поедем в далекие страны
Туземцам о Боге вещать.
И завтра начнем перевязывать раны,
В больницах больных посещать…
Мы завтра проведаем старого друга,
И завтра напишем родным.
И завтра кому-то окажем услугу,
Не только своим, но чужим.
Мы завтра пожертвуем крупную сумму,
С деньгами опасно спешить!
Ведь деньги - не шутка, здесь надо подумать,
Нужда ж никуда не сбежит.
Мы завтра друг друга простим без упреков,
И завтра друг друга поймем,
И завтра весь опыт духовных уроков
Применим и в жизнь проведем!
Мы завтра покаемся в жизни бесплодной
В последнем, предсмертном бреду.
Оденем раздетых, накормим голодных,
Разделим чужую нужду.
Мы завтра поймем, что такое спасенье,
И завтра пойдем за Христом.
И завтра преклоним пред Богом колени,
Не ныне. А завтра, потом…
Так в планах на завтра, что скрыто в тумане
За годом уносится год…
А что, если завтра возьмет и обманет?
Что, если совсем не придет?


Любовь

«Весь закон в одном слове заключается:
Люби ближнего, как самого себя.»

Мы у Бога о многом просим,
А просить обо одном лишь надо,
О любви, что все переносит,
Что чужому успеху рада.
Когда любишь, легко прощаешь,
Когда любишь - не мыслишь злого,
На обиды не отвечаешь
Злобным взглядом и едким словом.
В милосердьи границ не знаешь,
Сердце к жертве всегда готово,
Недостатков не замечаешь,
Не сквернишь себя клеветою.
Если любишь - себя не помнишь,
Всем желая добра и счастья.
Жизнь - Христос, мысли в Нем Одном лишь,
А в душе теплота, участье…
Если любишь - совсем не важно,
Что не все тебя почитают.
Та любовь, что зажглась однажды,
Негасимым светом сияет.
И огонь этот ярко светит,
И о нем говорить не нужно.
Его всякий и так заметит,
Там где он, там любовь и дружба.
Если ты ее проявлений
В моей жизни не замечаешь,
Значит я ее не имею,
Я о ней понаслышке знаю.
И напрасно просить о многом,
Мне по сути одно лишь нужно.
Я любви прошу у Бога,
О других не заботясь нуждах.

*****

Алексей Бабаян

Отцу

Даже если все со мною рядом рушится,
Даже если все идет ко дну.
Мой Господь, со мною рядом Ты
Лишь Тебе я руку протяну
Я сожму Твою ладонь могучую
И прижмусь я к Твоему плечу,
Пронесешь меня через вселенную
И из тьмы к Тебе я возлечу.
Приготовишь для мня обитель вечную,
Станешь мне опорой навсегда
Соверши через меня дела великие
Никогда не убоюсь я зла

Вопль

Я подхожу к вам каждый день,
Твержу одно и то же,
Ну неужели невдомек,
Жизнь быть такой не может

Зачем мне ваши "Почему",
"А если", "Ну а вдруг"
Не легче лучше уяснить,
Что Он ваш лучший друг

Не надо идолом считать
Того кто есть любовь
И суетясь общатся с тем,
Кто жизнь отдать готов

Кто жизнь давно уже отдал,
А вам и дела нет.
За то судить вас будут там,
Где все лишь только свет.

Но я люблю Его - и вас
Поэтому люблю.
И подойду еще не раз.
Открою дверь свою.

*****

Протоиерей Николай Гурьянов

ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ, ГОСПОДИ, ПРОСТИ...

Господи, помилуй, Господи, прости.
Помоги мне, Боже, крест свой донести.
Ты прошёл с любовью Свой тернистый путь,
Ты нёс Крест безмолвно, надрывая грудь.
И, за нас распятый, много Ты терпел,
За врагов молился, за друзей скорбел.
Я же слаб душою, телом так же слаб,
И страстей греховных я преступный раб.
Я - великий грешник на земном пути,
Я ропщу, я плачусь... Господи! Прости.
Помоги мне, Боже! Дай мне крепость сил,
Чтоб свои я страсти в сердце погасил...
Помоги мне, Боже! щедрою рукой,
Ниспошли терпенье, радость и покой.
Грешник я великий на земном пути...
Господи, помилуй. Господи, прости!


СВЕТЛОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

Весть, что люди стали мучить Бога,
К нам на север принесли грачи...
Потемнели хвойные трущобы,
Тихие заплакали ключи.
На буграх каменья обнажили
Лысины, прикрытые в мороз,
И на камни стали падать слезы
Злой зимой ощипанных берёз.
И другие вести, горше первой,
Принесли скворцы в лесную глушь:
На кресте, распятый, всех прощая,
Умер Бог, Спаситель наших душ.
От таких вестей сгустились тучи,
Воздух бурным зашумел дождём.
Поднялись, морями стали реки,
И в горах пронесся первый гром.
Третья весть была необычайна:
Бог воскрес, и смерть побеждена!
Эту весть победную примчала
Богом воскрешённая весна...
И кругом луга зазеленели,
И теплом дохнула грудь земли,
И, внимая трелям соловьиным,
Ландыши и розы зацвели.

*****

Любовь ВАСЕНИНА

                       Твое молчание

Ты слышишь молитву…
Псалом 64

Когда прихожу я к Тебе с печалями,
О Господи Боже, и жду ответа,
Мне дорого даже Твое молчание…
И пусть сегодня не видно света —
Я буду ждать. Буду жить надеждою.
Ответ обязательно будет — знаю.
Слова придут, по-отцовски нежные.
Я рук в молитве не опускаю.
Гоню сомненья и верой твердою
Стою на вечных обетованьях.
Молчишь.
Но я за рукав не дергаю.
Господь, не хочу терять упованья.
Не назову тишину — случайною.
Роптать не стану.
Не спрячусь в нишу.
Мне дорого даже Твое молчание.
Я буду ждать.
Не впаду в отчаянье.
И голос Твой, Иисус, — услышу.


                             Прощенье

...если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его.
Евангелие от Матфея 18 гл.

«Прощу. Прощаю...» — слово сказано,
И к миру — тоненькая нить.
Но как простить не только разумом —
От сердца искренно простить?
Отбросить все обиды в прошлое —
Зачем нести тяжелый груз?
Как сердцем помнить лишь хорошее?
Ты научи меня, Иисус.
Хочу простить, но — не прощается:
Я вновь обиды достаю.
Хочу забыть — не забывается,
А не прощая — не люблю.
Простить — нельзя. Какая строгая!
Нельзя простить? И в сердце — яд.
Господь, а Ты простил мне многое...
Но как же я? Но как же я?
Спешу из сердца горечь выплеснуть —
И задыхаюсь от обид
Любовь — не так. Любовь — все вытерпит.
Любовь — поймет. Любовь — простит.
Любовь не скажет слова лишнего,
Прощением не упрекнет,
И, мостик перебросив к ближнему,
Глубокий ров перешагнет.
Любовь — прощает. Вот решение.
Ладонью приглушая боль,
Так далеко пойдет прощение,
Как далеко пойдет любовь.

*****

Андрей  Калинин

ХРИСТОС
 
 Обо Мне вспоминают, когда
 Безысходностью к стенке припёрло.
 Если свяжет бессильем беда
 И отчаянье вцепится в горло,
 Если смерть поманила перстом
 И надежда последняя тает,
 То себя осеняют крестом
 Даже те, кто Меня отрицает.
 
 Из последних оставшихся сил
 Нечестивцы склоняют колени,
 В убежденье, что Я искупил
 Всю бессовестность их прегрешений.
 В Небесах ищут зоркий Мой взгляд,
 Чтут распятие страстным лобзаньем...
 И упорно понять не хотят:
 Их несчастье - Моё наказанье!

*****


Артур Харитонов

Искать мы дьявола должны в себе,
Тут не причем мудрейнишие были,
Предательство живет в людской душе,
Мешают осознать лишь груды пыли.

А это главная ошибка человека,
Не видеть правды - создавать мираж,
Закрыв уставшие от злобы века -
Обманывать весь жизненный багаж!

И это словно схватка Вельзевула,
С самим собой, внутри своей души,
В чье сердце холодом морским дыхнула,
Людская правда шепотом левши.

И Рафаил всесильный не поможет,
Пока не разберемся мы  внутри себя,
Лишь огненным мечем добро уложит,
Так нежно сердце истины любя.

Пороки эти замарали кровью,
Ковры души, печали и забот,
Пока засохло сердце черной болью,
Оно надеется вернуть судьбы оплот.

Так где же дьявол все-таки живет?
Внутри себя, где приоткрыта дверца?
Ответ не найден - пора идти вперед,
Не забывая про бой людского  сердца.


*****

Алексей ДУНАЕВ

А чем измерить жизнь? Годами,
Потраченными на себя?
Измученной души рывками,
Когда старался жить любя?
А может, жесткою борьбою
С грехом, когда чуть не упал?
Измерить жизнь нельзя собою,
Когда себя Христу отдал.
Измерить жизнь лишь можно Богом –
Насколько в ней Он господин.
Когда окончится дорога,
Оправдан будешь иль судим.
Оправдан будешь Милосердным,
Коль обновить судьбу решил.
Осудит Бог за выбор смерти,
За все грехи, в которых жил.
Делами жизнь свою итожим.
И совесть – словно Божий глас.
Измерить жизнь мы жизнью можем –
Насколько заполняет нас.


Решение

Прости, Господь, что думал много,
Когда решенье принимал.
Стоял, несчастный, у порога,
Хотя войти Ты в счастье звал.
Прости, Господь, что много мыслил,
Стараясь стать от книг мудрей.
Как ни мечтай о лучшей жизни,
Нужны шаги навстречу ей.
Шаги без пафосного шума
И без фанфар в простой судьбе.
Прости, Господь, что долго думал,
Боясь довериться Тебе.


Не убивай

Не убивай себя, не надо!
Не убивай грехом сокрытым,
Жестокостью и спесью ада,
Самоуверенностью сытой.
Не убивай духовной ленью
И с падшим обществом слияньем,
Но Богу вознеси моленья,
Очисти душу покаяньем.
Не убивай бесстыдством совесть,
Не привыкай к вонючей луже.
К порокам прояви суровость.
Ты Господу как личность нужен.
Не убивай себя божками,
Не делай пред Христом бесчинства.
И скрытыми от всех грехами
Не совершай самоубийства.

*****


 Дьяков Виктор Елисеевич
 
НЕОБЫЧНАЯ ИСПОВЕДЬ
 
рассказ
 
 
 - Это блажь, конечно, но ведь жить-то ему осталась неделя, ну от силы две,- искренне сокрушался
тюремный врач, крупный, рыхлый, поминутно отирающий платком потную шею - вентилятор почти не
освежал, а зарешёченное окно "дышало" жарким уличным воздухом.
   - Совсем никакой надежды? - напротив врача, с другой стороны стола, хаотично заваленного
всевозможными медкнижками, историями болезни, рентгеновскими снимками... сидел священник в
полном облачении. Среднего возраста, среднего роста, средней комплекции... Если бы не ряса, крест
на груди, бородка клинышком, внешне совершенно не примечательный. В отличие от врача он, во
всяком случае внешне, стойко переносил жару, ни разу даже не отерев лба.
    - Абсолютно. Как говорят в таких случаях, медицина бессильна. Процесс зашёл слишком далеко.
Лёгкие у него слабые и обратился он поздно, да и, сами понимаете, возможности наши, увы... Жалко,
парень вроде не плохой, не рецидив, первая ходка у него, по глупости с какой-то мелкой бандой
связался,- продолжал сокрушаться врач.- И режим не нарушал никогда, а тут, как нашло на него. Хочу
исповедоваться и всё. Мы сначала не реагировали, думали пошумит, да кончит. А он сильнее, забузил,
суп на пол опрокинул, ругается. Усмирить хотели, да передумали, и без того чуть живой. Вот и решили
вас побеспокоить.
    - Каждый человек имеет право на исповедь, - произнёс священник и встал со стула.- Я готов, куда
идти?
    Для исповеди лучшего места чем изолятор не было. Больной лежал в нём один. Врач на всякий
случай стал убеждать священника, что вероятность заразиться почти равна нулю, ибо процесс
разрушения лёгких нетрадиционен, умирающий почти не кашлял и не выделял мокроты...
    - Даже если бы он был болен чумой, я бы всё равно его исповедовал, - спокойно, буднично прервал
уверения доктора священник, направляясь в изолятор.
    - Эээ... батюшка, надо бы халат одеть,- не очень уверенно сказал тюремный эскулап.
    - Это обязательно?
    - В общем да...- врач явно колебался.
    - Я бы хотел без халата. Он должен видеть моё облачение...
 В изоляторе, маленькой чистой, белой комнате было сравнительно прохладно. Стерильно-чистым,
только бледно-жёлтым казался и человек лежащей на койке. Эта зловещая желтоватость особенно
отчётливо проявлялась на ввалившихся щеках, тонкой кадыкастой шее и крупных костистых ладонях,
лежащих поверх тёмно-синего "солдатского" одеяла. Неровно остриженная наголо голова казалась
непропорционально большой в сравнении с очертаниями его явно "усохшего" тела. Глаза больного
горели нездоровым лихорадочным огнём, как бы являя собой последний очаг жизни в этом
обессиленном болезнью теле.
   - Здравствуйте, сын мой... Вы хотели исповедоваться?
 Когда священник входил в палату, больной даже не повернул в его сторону головы, неотрывно глядя в
потолок. Когда же повернул... В его глазах читалось искреннее, неподдельное удивление. Видимо он,
всё-таки, не верил обещанию администрации, что к нему, простому зеку, "мужику", "доходяге", вызовут
священника с "воли".
   - Вы... вы настоящий?,- голос был слабым, и, казалось, больному приходилось тратить слишком
много сил, чтобы произносить слова.
    - Я отец Никодим, священник прихода, к которому территориально относится ваша колония.
    - Вы будете меня исповедовать... правда?
    Священник грустно улыбнулся.
    - Как вас зовут?
    - Николай.
    - Вы крещённый?
    - Да... меня маленького мама с бабушкой окрестили... в тайне от отца. Он у меня партийным был.
    - Хорошо сын мой. А за что осуждены?
    - Разбой, грабёж... в общем отпетый бандюга,- с сарказмом поведал больной.
    - Зачем на себя наговаривать, сын мой,- священник дал понять, что он кое что знает.- Вы,
наверное, хотите покаяться в содеянном?
    - Да как вам... - больной словно собирался с силами.- Не то чтобы... Я просто не могу больше
держать это в себе, оно как жжёт изнутри. Здесь меня вряд ли кто поймёт. Мне просто нужно чтобы
меня выслушали, кто-нибудь с воли, но не простой человек. Вот я и решил, что лучше всего если это
будет поп... извините, священник. Ведь все имеют право на исповедь, тем более умирающий.
    - Да это так. Но почему вы считаете, что непременно умрёте. Всё в руках Божьих. Проникнетесь
этой мыслью и не терзайте себя,- священник говорил так, что больной не мог не смотреть в его глаза,
смотреть пристально, как бы пытаясь распознать - его просто успокаивают, или исповедник
действительно является носителем какой-то высшей истины.
    После праузы больной вздохнул и, словно уступая некоей воле извне, признёс:
    - Да, пожалуй... всё... в руках... Я, наверное, начну... Можно...?
    В Армию Николай ушёл в девяносто первом. Служил в ЗАБВО. Жуткий округ, особенно для таких как
он "курортных" мальчиков. И там, в "диких степях Забайкалья", и по пути, пересекая Сибирь на поезде,
в разношёрстной компании призывников... Он воочию убедился насколько неприглядна, бедна и
неустроена Россия... к востоку от Волги. Призывники украинцы смеялись:
    - Россия всегда голодала и будет голодать!
    Призывники грузины смеялись:
    - У нас сараи лучше чем здесь дома!
 Мог бы посмеяться и Николай... Он родился и вырос на российском черноморском побережье, в
маленьком курортном городишке. Пальмы, магнолии, виноград, мандарины, грецкие орехи, фундук,
инжир... всё растёт, всё плодоносит, всё дёшево. Ну и конечно тёплое море. Всё это окружало его с
рождения и казалось обычным, естественным. Он не мог знать, что почти вся остальная Россия живёт
совсем в другом климате, и совсем по иному.
 В Сибири Николай всё это ощутил в полной мере, осознал что такое дефицит продуктов питания,
витаминов, понял почему летом в отпуска народ со всей страны стремится попасть к ним и в другие
столь же тёплые места - они ехали греться, к солнцу, намёрзшись в одной седьмой части суши, самой
холодной, где обитал человек. Его служба неофициально именовалась "через день на ремень".
Отслужив, и он ехал домой отогреться, отлежаться на пляже, наесться вволю фруктов, после
двухлетнего концентратного питания. Служба заставила его искренне полюбить родные места. После
сибирской "прививки", Николай уже не сомневался, что больше никогда их не покинет.
 Однако шёл уже 1993 год. Пока Николай служил развалился, казавшийся великим и могучим,
Советский Союз. И когда он приехал... не узнал родного города. За это время на побережье хлынула и
осела тьма разноплеменных беженцев и переселенцев. Впрочем, первые появились ещё после
бакинских и сумгаитских погромов, спитакского землятресения. Армяне селились семьями у своих
родственников, покупали дома, землю... Они были очень богаты, гораздо богаче местных русских. Та
первая волна беженцев прошла относительно безболезненно, незаметно растворившись в массе куда
более многочисленного местного славянского населения. Но с девяносто второго потоком пошли
беженцы из-за пограничной реки Псоу, сначала абхазы, потом грузины... и опять армяне. Потом
вообще началось не пойми что. Пользуясь ослаблением центральной власти на благодатные земли
российского Причерноморья и Кубани устремились все кого сгоняли с насиженных мест: турки, курды,
азербайджанцы... и опять армяне. Бежали и русские, бежали отовсюду из Закавказья, Средней Азии,
Казахстана... Но купить дома на побережье им, как правило нищим, было не по карману. Следующие
переселенческие волны уже не растворились в местном населении - переселенцев и беженцев стало
слишком много, а многодетность их семейств привела к тому, что в школах и местах молодёжного
досуга они стали преобладать, ощущать себя хозяевами положения.
 Тем временем государственная курортная инфраструктура совсем развалилась. Отец и мать
Николая, работавшие в санотории, остались без работы и жили огородом. Никуда не мог устроиться и
он сам. Беженцы, в первую очередь армянские, благодаря родовой взаимовыручке и тому, что ещё в
советские времена вкладывали деньги в необесценивающиеся золотые вещи, оказались самыми
богатыми на побережье. Но в отличие от евреев, они своё материальное превосходство не скрывали,
а несдержанная молодёжь, наоборот, всячески выпячивала, нервируя обнищавших, не способных
быстро приспособиться к переменам местных. Нагло, вызывающе вели себя и подростки, и дети,
быстро сплачиваясь по этническому признаку..
 Однажды мать Николая вместе с давнишней подружкой шла по улице, которую перегородила
играющая компания армянских мальчишек среднего школьного возраста. Они шумели так, будто кроме
них никого на свете не существует. Подруга сделала им замечание... Словно искра попала в сухую
солому, мальчишки "вспыхнули" мгновенно. Под присказку: "Руская б...дь, не ходи гулять", они
забросали женщин камнями, а потом разбежались. Домой мать пришла держась за разбитую голову.
Взбешённый Николай хотел бежать искать тех мальчишек, ведь они наверняка жили неподалёку. Но
деморализованные мать с отцом, буквально повиснув на нём, не пустили:
    - Не ходи сынок... хуже будет... у них же братьев, родственников куча и денег мешки... Лучше уж
потерпеть, а может и уехать куда-нибудь...
    - Куда уехать...? Ведь мы здесь всю жизнь... ведь лучше наших в России мест нет, потому они и тут
селятся!- кричал в ответ Николай.
 Всё, что он наблюдал вокруг, вызывало бессильную злобу бывшего солдата. Агрессивные,
деятельные пришельцы "делали погоду" едва ли не во всех сферах жизнедеятельности. На рынках
доминировали азербайджанцы, за исключением мясного ряда, но и там не было ни одного славянина,
мясом торговали только армяне. То, что предлагали родители, продать дом и уехать, делали многие,
покупателей-пришельцев было более чем достаточно. Детско -подростковое хулиганство, острием
направленное в первую очередь против женщин и молодёжи, было уже давно опробовано на Кавказе и
давало наилучшие результаты - русские продавали дома и бежали.
 От всего этого голова Николая шла кругом, нервы были на пределе. Его бесила трусливая
пассивность соседей, по старой советской привычке надеящихся на власть. А власть... местные
начальники сохраняли "олимпийское" спокойствие - пришельцы, как правило, строго настрого
запрещали своей молодой поросли трогать родню и детей крупных гражданских и милицейских
чиновников. Губернатор края, правда, с высокой трибуны заявил, что происходит тихое вытеснение
русского населения с черноморского побережья. Но дальше слов дело не шло. Выходцы из Закавказья
продолжали без лишней суеты скупать дома, землю, заселяться со своими многочисленными чадами и
домочадцами. Там, откуда они бежали, где сараи были лучше чем дома в России, жить после развала
Союза стало очень тяжело, голодно, холодно, темно. Из России больше не шли потоком дешёвые газ,
электричество, хлеб... взамен поставляемых втридорога цитрусовых. Железная дорога на Сухуми и
дальше, по которой шёл основной поток этого "товарообмена", позволяющий "захребетным"
республикам сытно и безбедно существовать в советское время... Эта дорога заросла травой и по ней
уже не ходили поезда.
В такой "критический" момент Николай встретил своего бывшего одноклассника. Фёдор в школьные
годы слыл первым хулиганом. Из школы его "вытурили" в восьмом. Потом он "загудел" на "малолетку"
за какую-то кражу. Через два года вышел и снова сел уже во взрослую колонию. Пока Николай служил в
Армии, Фёдор, что называется, служил в "других войсках". Бывшие одноклассники зашли в кафе
заказали вина, разговорились. Вернее говорил в основном Николай. Он возмущался, стучал кулаком по
столу, чуть не плача от негодования и бессилия... Федор не поддался его эмоциональному настрою.
Он лишь посмеивался, а когда пришла пора расплачиваться остановил руку Николая, полезшим за
последними рублями:
   - Не надо... я угощаю.
 Когда вышли из кафе Фёдор уверенным голосом пожившего человека заявил:
    - Вот что Коля, не хочешь бедным и больным жить, как все лохи, надо либо начальником, либо
вором становиться, иначе бабки не сделать. Начальниками нам никак не стать, остаётся...
    Фёдор предложил организовать кодлу и "трясти" богатых. Тогда в хмельной голове Николая сама
собой возникла ассоциация - богатые, это в основном нерусские. И он рвался их бить, грабить, этих
пришельцев, что обустраивались на его Родине "всеръёз и надолго". Николай с радостью принял
предложение...
   В кодлу входили пять человек. Они на старенькой "Ниве" мотались по побережью, выискивая
объекты для нападения. Изо всей пятёрки только сам Фёдор имел опыт пребывания в "зоне",
остальные были "любителями". Естественно, авторитет "атамана" был непререкаем. Тем не менее
Николай на заре их "деятельности" сделал попытку стать чем-то вроде мозгового центра. Сначала он
предложил "наехать" на азербайджанцев, скупающих на границе у абхазов дешовые мандарины и
потом отправляющих их из Адлера вагонами в Москву, заставить платить дань. Фёдор в ответ
рассмеялся, и без объяснения причин отклонил этот план. Тогда Николай предложил "тряхнуть"
известных ему богатых армян, купивших дома. И снова план был отвергнут... В конце-концов Фёдор
указал прожектёру его место:
   - Ты в этом деле лох, потому делай, что тебе говорят и не рыпайся...
 Сначала они не рисковали, лазили в пустовавшие дома, чьи хозяева приезжали только в "бархатный"
сезон. Добыча была невелика и её трудно было бы сбыть, но Фёдор имел контакты со скупщиками
краденого. Наконец решились на настоящее дело. На побережье ещё с советских времён осело
немало людей, купивших дома на деньги, заработанные на Крайнем Севере. Таких северян и решил
тряхнуть Фёдор. Николая коробило от этого дела, но он подчинился, надеясь, что потренировавшись,
они, наконец, начнут "бомбить" и столь ненавистных ему пришельцев.
 Налётчики пришли ночью, под нехитрым предлогом проникли в дом, их лица скрывали маски.
Северяне, муж и жена, оказались болезненными и бездетными, раньше времени состарившимися.
Перепуганные, они отдали всё что у них было, а было у них всего-ничего. Их северные деньги сгорели
ещё в первую гайдаровскую инфляцию, копить золотые вещи, как это делали из поколения в
поколение армяне, они не были приучены. Николаю стало жаль этих несчастных, у которых
государство сначало забрало здоровье, а потом и заработанные его ценой деньги. Фёдор, напротив,
жалости не испытывал. "Раскалывая" хозяина дома, он так ударил его, что тот зашёлся в приступе
кашля, походя оскорбил жену, сказав что такую старую дохлятину... никто не захочет. В конце-концов,
забрав лишь обручальные кольца, и кое-что из мелких вещей, напоследок окончательно запугав
хозяев, на случай если они вздумают заявить в милицию, парни покинули дом.
 После этой "акции" Николай взбунтовался, кричал что больше не пойдёт грабить нищих. "Атаман"
попытался поставить его на место, но не встретив поддержки у прочих рядовых, недовольных
мизерной добычей, он пообещал, что в следующий раз они обязательно "бомбанут" богатый дом. А
таковых на побережье всегда было немало, и при Советской власти и после. Только если раньше
роскошные "виллы" принадлежали либо известным людям, либо крупным начальникам, то сейчас
неизвестно кому, ведь в девяностых разбогатело много и преступников, и случайных людей. Тем не
менее, следующий "заход" тоже получился тренировочным. Они залезли в пустующий дом какого-то
эмигрировавшего на Кипр грека. И опять добыча оказалась такова, что после реализации рядовым
бойцам досталось, образно говоря, "губы помазать".
 Наконец, Фёдор на очередном сходе объявил, что надыбал настоящих, жирных клиентов, какого-то
московского скороспелого богача-лоха, купившего новый коттедж с бассейном и щедро сорящего
деньгами. Николай согласился без особого восторга. Конечно, богатых надо трясти, заставлять
делится, но "клиенты" опять были русские...
 Стоял Август, душная, тёмная, хоть коли глаза, ночь. Налётчики были осторожны, но когда лезли
через забор возник шум, ещё больший, когда выдавливали стекло на первом этаже коттеджа... Хозяева
муж и жена были дома, налётчики это знали точно, но они ничего не услышали. Всё стало ясно когда
их обоих обнаружили в спальне на втором этаже - они спали почти в беспамятстве, будучи изрядно
пьяными. Муж, лысеватый коротышка лет сорока с небольшим... жена, по всей видимости не первая,
лет на пятнадцать моложе. В хмельном дурмане, разморённые жарой они лежали на огромной
кровати ничем не прикрытые и совершенно обнажённые. Жирный мужик и женщина, тоже, по всей
видимости, любящая поесть, но молодая и весьма аппетитная. Николай шёпотом советовал не
трогать "бухих" хозяев, обшмонать дом и тихо уйти. Но у Фёдора при виде раскинувшегося во сне
сытого тела женщины проснулся "аппетит"...
 Мужик трезвел медленно, зато жена, едва почувствовав жадные руки "атамана" быстро очухалась,
стала кричать, кусать, царапаться. "Атаман" резко ткнул её кулаком в мягкий живот. Женщина
согнулась и заскулила как побитая собака. Зато сразу отрезвел хозяин дома:
   - Ребята, берите всё, только её не трогайте!
   - Не тронем, показывай, - взял инициативу на себя Николай.
 Фёдору это не понравилось, но он сообразил, что в создавшейся обстановке лучше подавить
"инстинкт" и как можно скорее и тише завершить "дело", тем более хозяйка сопротивляясь сорвала с
него маску.
   - Баксы, золото, барахло что подороже... быстро показывай,- утирая расцарапанную физиономию,
закомандовал "атаман".
 Но женщина, в отличие от мужа не собиралась безропотно расставаться с имуществом. Видимо
"сладко есть и мягко спать" она стала сравнительно недавно, и, как всякий насыщающийся вчерашний
голодный, не могла мыслить адекватно в подобной ситуаци. Едва отойдя от боли она вновь стала
кричать:
 - Гады... сволочи... Вы же русские...! Черные никогда со своими так не поступают, даже последние
подонки...! Вы же трусы... трусы! В дом к чёрным залезть у вас кишка тонка... вы же их боитесь, только
своих грабите!- винные пары, по всему, добавили ей смелости и совершенно избавили от
естественной стыдливости, которую голая женщина испытывает в компании одетых мужчин.
   - Заткнись, падла!- атаман вновь замахнулся, но Николай удержал, перехватив руку.
   - Не надо, свяжем, заткнём рот, а он нам и так всё сам отдаст...
 На этот раз добыча впервые оказалась значительной, но при дележе Николай напрямую обвинил
"атамана":
   - А ведь права та баба, боимся мы их, вернее ты.
 Фёдор считал добытую "зелень", раскидывал на всех и в "общак" и... ничего не отвечал.
   - Я ж тебе сколько раз предлагал. Их же "бомбить" - это святое дело. Они же нашу землю поганят,
живут на ней, деньги делают, а делиться не хотят. Они же почти все богатые, сам знаешь.
   Фёдор продолжал угрюмо молчать. Но не только Николай, и другие "рядовые" ждали от него
объяснений. "Атаман" явно не хотел этой дискуссии, но деваться было некуда.
   - Ничего я не боюсь, просто я знаю что по чём! Я не зазря зону топтал, в жизни кое-что кумекаю, да
и вам бы пора уже понять кого можно "бомбит", а кого лучше обойти, чтобы не сгореть. Дурень ты,
совсем обстановку не секёшь. Куда ты нас толкаешь? На азеров, что мандарины на границе покупают?
Да ты знаешь под какой они крышей...? Там же их человек сорок и все со стволами. А армяне...? Да,
золота у них полно, и в кубышках, и во ртах. Но у них же человек по пять взрослых мужиков в каждом
доме и у всех оружие и мелюзги без счёта, которая тоже за ножи сразу схватится. Даже если и выгорит,
гробанём. Потом... потом что!? Они же сразу всю родню, всех земляков подымут, урок своих
подключат. Нас в два счёта вычислят и хорошо если ментам сдадут, хуже если сами отомстят и не
только нам, но и всем родным. Твоей матери, говоришь, ихние пацаны голову разбили... и похуже
сделают. У Лёхи вон сестрёнка в школу ходит,- Фёдор кивнул на одного из "рядовых",- ей отомстят,
поймают где-нибудь... Ты что нас всех подставить хочешь?!- с надрывом закончил свой монолог Фёдор.
 Все, в том числе и Николай, молчали - никто не ожидал, что "атаман" так доходчиво всё объяснит.
    - Значит "бомбить" можно только беззащитных... то есть русских?- наконец, после длительной
паузы подал голос Николай.
    - Почему только русских... греков вон... этих... хохлов, чувашей, мордву... да мало ли лошиных наций.
А армян не надо, себе дороже будет, адыгов, ни в коем случае, с чеченами никогда не связывайтесь,
не трогайте, месхетов тоже. Да что я вам... сами здесь выросли, знаете за кого будут мстить... Никого
из них не задевайте, ни пацанов, ни баб...
 После такого "откровения" Николай покинул кодлу Фёдора. Но на свободе гулял не долго. Кодлу
вскоре повязали и бывшие кореша на допросах его "сдали"...
 
 Зачатки туберкулёза появились у Николая ещё в Армии. Но своевременное возвращение в
благодатные субтропики излечило его... почти. В зоне притаившаяся болезнь вновь заявила о себе.
Губительные условия, губительный для него климат, ограниченные возможности тюремной
медицины... Николай воспринял это как заслуженную кару. Постепенно его покидали силы, он тихо
угасал. Но мысли, думы... Он не сразу пришёл к решению исповедоваться, ведь он не был верующим,
вернее как-то не думал... о Боге. И вот теперь во всём случившемся он ощутил какой-то высший суд,
высшую волю...
    - Получается, что вы испытываете угрызения и раскаиваитесь не в том, что грабили, а в том, что
грабили не тех? - священник за всё время, казалось, ни разу не мигнул неотрывно глядя прямо в глаза
больного.
    - Не знаю, батюшка... не могу сказать точно... Правым себя не считаю, но и этих... тоже. Грабить...?
Не знаю... но как-то бороться с ними надо было всё равно. Они же так нас всех в тундру загонят. Вроде
и думать мне о другом надо, как говорят, о душе. А я не могу, об этом все мысли. Я не могу понять
почему мы все, весь народ, оказались такими слабыми? Ведь таких врагов побеждали... французов,
немцев. А эти... почему так боимся, уступаем во всём? Ведь и в Армии, и здесь в "зоне" тоже самое.
Неужто нам с детства туфту гнали, что русские народ храбрый, великий. А на деле... У нас в полку
десять дагестанцев сумели роту на колени поставить, всех и старослужащих, и салаг, все их боялись,
работали вместо них, наряды тащили. Здесь, в зоне "опущенные" могут быть кем угодно, только не
кавказцами, они все за своего вступятся, но "опустить" не позволят. Глядя на всё это, я уже не верю,
что наши предки могли побеждать и турок и татар, и весь Кавказ завоевать. Сейчас всё наоборот,
бьют и унижают нас, везде, безнаказанно оскорбляют наших женщин, матерей и мы ничего не можем
сделать в ответ. Как до войны доходит, как в Чечне, так что то можем, а вот так, в мирное время,
совершенно беззащитны...- больной помолчал.- Вы наверное думаете, что за дурь ему в голову
взбрела перед смертью? - Николай с трудом изобразил некое подобие улыбки.
    - Нет, но то, что вы совсем не похожи на тех, кого мне приходилось исповедывать, это факт. Я не
могу сразу ответить на мучающие вас вопросы. Но то, что они ставят вас в тупик вполне понятно. В
вас нет истинной веры, и оттого вы не можете без колебаний отличить истину от лжи.
    - Вера? Что вы имеете в виду? То что я не ходил в церковь?
    - Нет... всё сложнее. В своей исповеди вы упомянули слова вашего подельника про то, кого можно
грабить не опасаясь ни мести, ни отпора. Он перечислил греков, украинцев, чувашей, мордву... Ведь
он, сам того не ведая, назвал только православные народы.
    - Не знаю... я в этом не разбираюсь.
    - То-то и оно. Все эти беззащитные почему-то оказались православными. Вам это не кажется
странным?
    - Я не знаю...- интерес к словам священника словно подпитал больного, его голос окреп.
    - В прошедшем веке мы слишком часто совершали вселенские грехи, нарушали господние заповеди.
Народы совершившие такие грехи и не покаявшиеся исчезали с лика земного. И над нами, всеми
православными, висит такая опасность. Но чтобы покаяться, надо сначала осознать те грехи... свои,
отцов, дедов. Но не только в покаянии спасение. Вы воочию убедились в нашей всенародной
моральной слабости. А причину слабости вы пытались уяснить?
    - Нет... то есть я пытался, но не нашёл для себя ответа.
    - Если бы большинство наших людей мучились этим так же как вы, вопросом, почему мы такими
стали? Мы бы нашли путь к спасению души народа нашего.
    - Батюшка, я всё-таки так и не пойму в чём наш... этот вселенский грех... В том, что многие
перестали верить в Бога, порушили церкви?
    - Это уже следствие того большого греха. Он в том, что народ наш сотворив себе кумиров,
подменил ими Господа в своём сознании. Человек не может без веры, если он не верит Господу,
значит верит Сатане, его ставленникам.
    - Ставленникам... это вы Ленина имеете в виду?
    - Как именовать лжебога не имеет значения, ему нельзя поклоняться как Богу. Это самый тяжкий
грех. За это кара постигла египтян, римлян, византийцев-ромеев и другие, некогда великие народы,
чей след истёрся в Истории.
    - Но почему тогда Бог допускает такие грехи?
    - Бог не вмешивается в дела людские, он наблюдает куда идут, чем живут люди, народы и воздаёт
по делам. За правду прибавляет, за неправду ... Нам надо много молиться, работать и делать добро,
чтобы добро пересилило то зло, что мы творили, поддавшись чарам сатаны... Только не надо думать,
что мы, ныне живущие, к тому злу не имеем отношения. Потомкам не уйти от ответственности, отцы,
дети и внуки это одно целое.
    - Ну хорошо, мы грешили, а эти, которые сейчас нас унижают, вытесняют, они что праведники?
    - Сын мой, гордыня и озлобление тоже тяжкий грех. И те малые народы, что избрали это оружие во
взаимоотношенях с нами, впадают именно в этот грех. И дело тут не в том, что они какие-то особые,
или плохие. Они борятся за своё место под солнцем, за будущее своих детей и считают себя
совершенно правыми... также как и наши предки после семнадцатого года. А то, что это они делают за
счёт кого-то, это они грехом не считают... Мы должны осознать, что дело не в них. Вообще наша
судьба не зависит от армян, азербаджанцев, чеченцев, также как она не зависит от американцев, или
немцев. Она зависит от нас, всё дело только в нас. Это мы, потеряв веру, предав Бога, стали
бессильными, разобщёнными, не чтим родителей, не защищаем братьев, сестёр, соседей. Мы
настолько слабы, что даже не можем противостоять одурманенным гордыней и злобой маленьким
народам, противостоять их бытовой агрессии. И если мы не обретём веру, не вернёмся в лоно Бога...
мы тоже исчезнем.
    - А эти... злые, гордые... они на наших землях поселятся?
    - Не думаю, они ведь не верой сильны, а ненавистью, да крепостью семейно-клановых уз - это
временный источник силы. И у них без истинной веры нет будущего.
    - Так что же тогда будет... если мы...?- Николай рывком приподнял голову с подушки и
вопросительно смотрел.
 В изолятор, бесшумно приоткрыв дверь, заглянул врач, но увидев, что больной и священник
увлечённо беседуют, тут же вновь осторожно прикрыл.
    - Надо думать не о гибели, даже в отдалённой перспективе, а верить, что мы прозреем, покаемся, и
с именем Господа вновь обретём силу. И вам, сын мой, тоже не о смерти думать надо.
 Отец Никодим достал из складок рясы белоснежный платок отёр лоб и быстро перекрестился.
Прочитав немой вопрос в глазах Николая, он улыбнулся:
    - Признаюсь, я не был готов к такого рода разговору, но с Божьей помощью...
 Больной вдруг часто заморгал, будто собираясь заплакать. Впрочем, слёзы у него так и не появились,
но он заметно разволновался.
    - Батюшка... вы... я... спасибо... жаль,- Николай словно лишившись последних сил уже не мог прямо
держать голову на подушке и уронил её вбок.
    - Вам плохо!?- забеспокоился священник.
    - Нет, нет... напротив,- упадок сил сил длился лишь мгновение,- мне давно не было так хорошо...
покойно... Только обидно... что всё это... слишком поздно. Не знаю, если бы я не умирал... наверное и
исповедоваться бы не захотел... Верно говорите... гордыня, а если проще, по нашему, дурость. Все мы
такие, задним умом... или как я, перед смертью, умнеем.
    - Всё в руках Господа... за неправду он убавляет, а за правду прибавляет,- не забывайте от этом, -
священник поднялся со стула.- Я бы мог призвать вас молиться во спасение, оставить у вас тексты
молитв, но думаю, это вам сейчас не нужно. Главное, что у вас в душе...
    
 Отец Никодим вновь оказался в колонии, через несколько месяцев, когда ветры гоняли по улицам
степного города снежные вихри. Несколько заключённых выразили желание креститься.
 После исполнения обряда, священник долго искал глазами среди тюремной администрации врача.
Наконец узрел его. Поздоровавшись спросил:
    - Вы помните летом я был у вас в больнице... я исповедовал умирающего заключённого?
 Врач отреагировал мгновенно:
    - Как же, как же, помню... Вы знаете, невероятно, но он выжил... да-да...
 Сердце отца Никодима учащённо забилось.
    - ... Попраны все медицинские постулаты. Я показывал коллегам снимки его лёгких до и после. Не
верят, говорят это снимки разных людей. За такое короткое время невозможно такое преображение.
Чудеса! Он уже почти два месяца как выписался. Часто вижу его, он же под постоянным наблюдением.
Сейчас такое впечатление, что он и не болел совсем. На работу уже ходит, надеется на досрочное. В
последний раз когда был, послушал я его и говорю, кажется дорогой, в моей помощи ты больше не
нуждаешься. Если хотите могу посодействовать, что бы вы могли с ним встретиться?
    Отец Никодим покачав головой отошёл от, казалось, не собиравшегося умолкать врача. На лице
священника было запечатлена немирская удовлетворённость. Он не сомневался, что Николай и в его
помощи больше не нуждается.


*****


Неизвестный автор


КНИГА ЕККЛЕСИАСТА или ПРОПОВЕДНИКА

                      1
Сказал Екклесиаст, Давидов сын,
Царём сидя в Иерусалиме:
Всё - суета сует, всё - только дым,
Что было, будет, что есть ныне.
Что пользы человеку от трудов,
Которые под солнцем он содеял?
Уходит род, и род приходит вновь,
Но вечен мир под светом белым.
Восходит солнце, чтоб зайти,
И возвратится вновь от запада к востоку.
Летят ветра, изведав все пути,
Но на круги свои ветра вернутся к сроку.
Все реки в море держат путь,
Морям не переполниться вовеки.
Морям дано те воды возвернуть
Туда, откуда устремились реки.
В делах - вся жизнь. И людям не суметь
Пересказать другим, что приключится.
И око не насытится смотреть,
И ухо слушать не остановится.
Что было, то и будет на Земле,
Что делалось, то будет совершаться,
Нет нового под светом и во мгле,
Пусть даже годы многие промчатся.
Порой твердят: "Вот новое, смотри", -
Но это было в прошлые столетья.
Нет памяти о прошлом. Впереди
Забвенье нынешних и благ и лихолетья.
Я, проповедник ныне, был царём
Израильских завещанных просторов.
Во мне пылало сердце тем огнём,
Что нас влечёт к блаженству в новом.
Взалкал я мудростью своею испытать
Всё, что соделалось на свете,
Сей труд Господь решил нам даровать,
Что упражнялись в нём людские дети.
Я видел всё, изведал все дела,
Что как гранит или подобье пуха,
И понял я, что всё есть суета,
Всё - суета, и всё - томленье духа.
Прямым не станет то, в чём кривизна,
Коль нет чего, того нельзя проверить.
Но в сердце я твердил себе тогда:
Кто ум с моим осмелится померить?
Я мудрости всех боле приобрел,
Чем те, кто жил в Иерусалиме,
Я много книг земных прочёл,
И всех трудов я ведал имя.
Тогда я сердце устремил
Познать не только вечну мудрость,
Но и ошибки тех, кто жил
А с тем безумие и глупость.
И я познал, что мудрость - суета,
Печален ты, коль много знаешь.
Коль множишь знания, тогда
В себе и скорбь ты умножаешь.

                      2

Дай испытаюсь я весельем,
Промолвил в сердце я тогда,
Но я нашёл, что развлеченье -
И это - тоже суета.
"Нелепость", - я промолвил смеху,
Веселью рёк: "Что можешь дать ?"
Сие не приведёт к успеху,
Не принесёт нам благодать.
И я сказал: Пока душою
Я не увижу, где добро,
И что словами и рукою
Соделать людям суждено,
Под взором мудрости бессмертной
И глупость буду совершать,
Чтобы увидеть путь блаженный
И мудрость мудрости познать.
И начал дело я такое:
Построил дом, взрастил сады,
Водою нежно-голубою
Наполнил чудные пруды,
Привёл служанок, слуг и много
Скота собрал к себе в дома,
Скопил товара дорогого,
Алмазов, злата, серебра,
Завёл себе певцов веселья,
Танцовщиц сладостных призвал,
Чтоб было полно наслажденье,
И музыкантов я собрал.
И вскоре став в Иерусалиме
Богаче тех, кто ране был,
Я сделал всё, чему есть имя.
Но в сердце мудрость я хранил.
Чего б глаза ни пожелали,
Они не ведали отказ,
Ни коих дел не попрекали
Мои уста хотя бы раз.
И не расстроившись нисколько,
Мои дела есть мой удел,
Возвеселился я, поскольку
Нашёл, что я найти хотел.
И я нашёл: Во всём, что сделал,
Что я узнал в свои лета',
Нет пользы нам на свете белом.
И вот: всё это - суета.
Безумье с мудростью сравнивши,
Имею я на то права,
Поскольку был других превыше,
И через все прошёл дела,
Так вот, сравнив их, я заметил:
В уме есть плюс, но лишь такой,
Какой мы видим в белом свете
В сравнении с кромешной мглой.
И мудрость наша - наши очи,
А глупый ходит как во тьме.
Но жизнь безумца не короче,
Всем путь единый на земле.
И в сердце я себе промолвил:
"Меня постигнет тот финал,
Как тех, кто глупости исполнен.
Так для чего ж я мудрым стал ?"
И я сказал себе: всё тленно,
Единый ждёт нас всех конец,
Всех нас забудут несомненно,
Безумец ты ли мудрец.
И жизнь я в миг возненавидел,
Противны стали мне дела,
Поскольку я одно лишь видел:
Вся жизнь есть только суета.
И стала мне мерзка работа,
Всё, что я делал для себя,
Поскольку примет это кто-то,
Когда не будет уж меня.
Как знать, каким наследник будет,
Как он использует добро,
Его умножит иль погубит ?
Всё - суета, томленье, зло.
И я внушил себе отречься
От дел моих, от всех трудов.
Вот мудрость трудится столетья,
Ну а итог тому каков?
Отдать всё это человеку,
Что не трудился даже дня,
Ничем не помогал успеху ?
Всё это - зло и суета.
Поскольку, люди что имеют
От всех своих земных забот,
От нош, под коими потеют,
Трудясь все годы будто скот?
Се потому, что труд - волненье,
И скорбь пронзает все года,
И ночь не принесёт спасенье.
И это - только суета.
И не в людской пребудет воле
В работе душу услаждать,
Поскольку даже эту долю
Один Всевышний может дать.
Поскольку, кто иначе сможет,
Как насладиться без Него ?
Кто человеку в том поможет
Во все земные дни его ?
От тех, кто верит в Божью благость,
Господь не отвратит лица.
Он им дарует мудрость в радость
И будет с ними до конца.
А грешник копит, собирает
И видит только лишь дела,
В которых лишь заботу знает.
Но это - только суета.

                      3

Всему свой час: рождаться, умирать,
Растить сады и вырывать деревья,
Есть время врачевать и убивать,
Есть время создавать и разрушать творенья.
Смеяться и плясать иль сетовать скорбя,
Тому свои часы дарованы судьбою,
И вдаль бросать каменья от себя,
И их копить своею чередою.
Есть время обниматься и бежать
И телом, и душою от объятий.
Есть время находить и час терять,
Свой срок и для хвалы, и для проклятий.
Всему свой срок: транжирить и беречь,
Сшивать и рвать, - всему своё есть время.
Есть время усмирять страдая речь,
И сроки есть молчанья сбросить бремя.
Есть час возжечь всю ненависть в душе,
И час любовному предаться пиру.
Есть время разрушительной войне,
И время созидательному миру.
Но всем трудам один итог.
Что пользы человеку от работы?
Но, видно, так уж хочет Бог,
Коль дал земным сынам заботы.
И хоть Господь и нас создал,
В сердца людей вложив лишь милость,
Никто из нас не осознал,
Каким путём всё сотворилось.
Но я познал, что лучше нет,
Чем сотворять добро в веселье,
То - Божий дар, коль весь свой век
Желанен труд, а не безделье.
И я узрел: что сделал Бог,
Того нельзя уже исправить,
И из людей никто не смог
Отнять хоть часть или прибавить.
Что было в прошлом, есть теперь.
Что есть, то будет и грядущем.
И властен Бог рукой своей
Нам дать, что было уж в минувшем.
Ещё под солнцем видел я
Суды, где правит беззаконье,
Царят там зло и клевета,
А правда с совестью в загоне.
Но улыбнулся я в душе:
Всему свой час на свете белом,
Бог привлечёт нас всех к себе,
И будет суд над всяким делом.
И молвил в сердце я тогда:
Пусть Бог живущих испытает,
Чтоб осознали, что судьба
Их всех едина ожидает,
Что как животные они,
Ведь умирают те и эти,
У всех есть плоть - то плоть Земли,
И воздух всем един на свете.
У человека над скотом
Нет преимущества какого.
Мы все, как и они уйдём,
Жизнь - суета всего живого.
Одной дорогой плоть идёт,
Хоть человек в свой путь стремится.
Из праха что произойдёт,
То в прах в итоге возвратится.
Кто знает, будет что с душой:
Наверх ли дух людей стремится,
А у животных, сам собой,
Их дух в земле сырой ложится?
Итак увидел я, что нет
Прекрасней делом наслажденья,
И пусть возлюбит человек
Свой труд, а не свои творенья.
Поскольку труд - его удел,
Творенья кто ему покажет,
Когда достигнет он предел
И навсегда в могилу ляжет.
                      
                      4

И обратился я, и видел
Все унижения земли.
И неизвестен утешитель,
Тому, кто слёзы льёт свои.
И я увидел мёртвых благость,
Они блаженней тех, то жив,
Но, всё же, нерождённых радость
Превыше первых и вторых.
И видел я: любое дело,
Победа, слава иль успех
Нам сотрясает в злобе тело,
И зависть наполняет всех.
Но понял я: сие - суе'та,
И зависть - только суета.
Глупец же не увидит это
И злобою сожжёт себя.
Уж лучше малым насладиться
Неспешно, в счастье и в тиши,
Чем в суете всю жизнь трудиться,
Не обретя покой души.
Вот, что ещё мой взор заметил,
Под солнцем суеты полно:
Есть человек на белом свете,
Но никого нет у него.
Ни милой, ни детей, ни брата,
Но нет трудам его конца,
И дух его не тешит злато,
И не уходит грусть с лица.
"Так для чего ж твои страданья ?" -
Твердит ему его душа.
Никчемны для себя старанья,
В них только зло и суета.
Союз двоих всегда блаженней,
Чем одного тернистый путь.
В их жизни есть вознагражденье,
Ему ж тоска сжимает грудь.
Коль упадёт, то где подмогу
Отыщет тот, кто одинок ?
А двое долгую дорогу
Пройдут легко, не чуя ног.
Тепло двоим, коль они вместе.
А одному согреться где ?
Ведь даже в самом тёплом месте
Душа - в холодной пустоте.
Двоим в беде плечо найдётся.
А одному, как в горе быть?
Под грузом долго не порвётся
И втрое скрученная нить.
И мудрость бедного превыше,
Чем неразумный гнёт царя,
Что мудрецов совет не слышит,
Дела безумные творя.
Но отрок умный сменит вскоре
Глупца, занявшего престол.
Хоть видел я живущих море,
На царство он один взошёл.
Царей, презревших глас совета,
Сотрут из памяти года.
Есть власть без мудрости, но это -
Всего лишь тлен и суета.
Следи ж за тем, куда ступаешь,
Не оступись своей ногой.
Коль в Божий храм попасть желаешь
Соизмеряй шаги душой.
И лучше слушать, а не молвить.
Кто не впитал, что может дать ?
Позволь им жертвенник готовить,
Глупцов не стоит осуждать.

                      5

Слова твои пусть не спешат нигде,
Не торопи и сердце перед Богом.
Бог - в небесах, а ты - лишь на Земле,
А потому не говори о многом.
Как день забот, когда приходит ночь,
Кошмаром снов тяжёлых отдаётся,
Так тишину безумье гонит прочь,
И глупый многословьем узнаётся.
Коль дашь обет - не медли исполнять,
Господь не любит лжи. А если невозможно
Исполнить то, что должно обещать,
То вовсе то и обещать не должно.
Не позволяй устам твоим во грех
Низвергнуть плоть. Пред Ангелом не молви:
"Ошибка то". То вводит Бога в гнев.
И Он разрушит то, что ты окончил.
Пойми, ведь сновидений пустота,
Как и слова, когда их много.
И то, и это - суета.
А ты же сердцем помни Бога.
Когда узришь неправедность суда,
Не удивляйся бедных притесненью.
Но над высоким высший есть всегда,
А царь в стране своей лишь управленье.
Кто любит серебро, тот серебром
та.Пресытиться не сможет, то - суе
Умножится имущество. Что в том?
И потребление умножится при этом.
Трудящийся, хоть голоден, хоть сыт,
Уснёт легко, но тяжко усыпленье
Того, кто над сокровищем дрожит,
Недуг тяжёлый - златом пресыщенье.
И счастье то богатство не несёт,
И гибнет в случаях нелепых.
Родился сын. Смотри, ведь ничего
Он не принёс в руках своих воздетых.
Как вышел из утробы он нагим,
Так и уйдёт каким явился,
Ничто он не возьмёт, что звал своим,
Над чем так яростно трудился.
Какая польза в том, что он
На ветер выбросил старанья?
Хотя все годы, день за днём,
Он вёл свой путь через страданья.
Ещё я верное нашёл:
Любить добро в своих твореньях,
Каким путём бы кто ни шёл.
Ведь все пути - небес веленье.
А, коль кого безбеден век,
То в том видна Господня благость:
Ведь жизни очень краток бег,
И Бог дарует сердцу радость.

                      6

Есть зло ещё, и меж людей
Его под солнцем я встречаю:
Кому-то Бог рукой Своей
Богатства дал. От края и до края
Земель своих восславлен человек,
И недостатка дух его не знает.
Но править тем Господь не дал. Вовек
Другой его богатством управляет.
Сие - недуг тяжёлый. Суета.
Когда б кто сотню знал потомков,
Но радостей не ведала б душа,
Не ликовала б в славе звонкой,
То выкидыш счастливее его,
Из тьмы пришедший понапрасну.
Он не изведал ничего,
Не видел даже солнце красно,
А тот, хоть прожил на земле
Сто, двести лет иль тысячу иную,
Не обретал блаженствие нигде,
Вся жизнь его прошла впустую.
Для плоти только лишь труды.
Душа не знает пресыщенья.
Чем лучше глупой головы
Та, что познала просвещенье?
И то, и это - суета.
Что существует, имя знает,
То - человек, и никогда
Ему не сладить с тем, кто правит.
Вещей есть много под луной,
Что суету лишь умножают.
А, что несёт душе покой,
Того и мудрецы не знают.
Кто знает: счастье, счастье в чём?
тной жизни.Как тени мы в суе
Кто скажет, будет что потом,
Потом, уж после нашей тризны.

                      7

Как имя доброе всегда важнее слов,
Которые венчают славу рода,
Так смерти день значительней чем тот,
Который знаменует час прихода.
Уж лучше об умершем нам скорбеть,
Чем веселиться в доме пира,
Поскольку всем один конец,
А тот, кто мудр, увидит мудрость мира.
Уж лучше сетовать, чем смехом исходить -
Когда страдаешь, сердце чище.
Так сердце мудрого не устаёт грустить,
И лишь глупец веселью ищет пищу.
Уж лучше мудрых видеть гнев,
Чем слушать глупых восхваленья,
Слова глупцов, как треск дерев,
То - суета, без всякого сомненья.
Мудрец, что прочих притеснял,
Становится глупцом в едино время.
Конец работ превыше их начал,
Терпение сильней высокомерья.
Гнев не спеши возжечь в душе своей,
Ведь он лишь в сердце глупого гнездится.
Не говори: "Былое было лучше этих дней", -
То не от мудрости тобою говорится.
А мудрость лишь с наследьем хороша,
Когда идёт другая вслед за нею.
Хоть и богатство копят не спеша,
Но мудрость жизнь даёт владеющему ею.
Смотри и помни Божии дела.
Исправит кто Всевышнего творенья?
В дни радости ликует пусть душа,
В дни горести - познает размышленье.
И то, и это нам дарует Бог
(Ведь мы бываем так капризны),
Чтоб человек сказать Ему не мог:
"Зачем мне дал лишь часть от этой жизни".
Всего я насмотрелся в дни мои:
Вот - праведник без злобы и без лести,
Но гибнет он, хоть дни его благи;
Живёт нечестный весело в бесчестье.
Не будь же строг и мудрым не зовись,
А то тебя глупцов погубит племя,
Но и к грехам безумным не стремись.
Иль хочешь не в своё исчезнуть время?
По сей причине будет хорошо
Не забывать, что мир содержит много.
В своей судьбе держись же одного,
Но рук не отрывай при этом от другого.
И помни:  в сердце Бога чти,
Сие тебе избегнуть зло поможет,
Ведь мудрость мудрому укажет все пути.
И сотворит, что сделать царь не сможет.
Нет праведного люда на Земле,
Которые бы вовсе не грешили.
А посему, не сохраняй в душе,
Что про тебя дурного говорили.
Пусть раб ворчит, злословит не любя,
Не злись на то, что он промолвил,
Ведь сердце твоё знает про тебя,
Когда и сам ты про других злословил.
Всё это испытал я и сказал:
"Я буду мудр", но мудрость - всё далёко.
Кто скажет: всё я разгадал ?
Что глубоко, и ныне то глубоко.
И обратился сердцем я к тому,
Чтоб мудрость испытать, познать на свете
И глупого безумную тюрьму,
И вольный мир в осмысленном ответе.
И я нашёл, изведав все пути,
Что горче смерти женщина пребудет,
Она есть сеть, а сердце в ней - силки,
В руках её оковы наших судеб.
Но тот, кто мудр, владеть собой не даст,
И уловлён лишь грешник будет ею.
Вот, что познал я, рёк Екклесиаст,
Вот, что познал я мудростью своею.
Чего ещё искал я и нашёл?
Средь тысячи увидел я мужчину,
Но, сколько бы путей я не прошёл,
Я женщины не видел между ними.
Увидел я, что человечий род
Был сердцем чист, когда на свет явился,
И лишь от слабости и глупости народ
Во все грехи известные пустился.

                      8

Как мудрый - кто? Кто понимает
Значенье всех вещей?
Лишь мудрость человека просветляет.
Суровый взгляд, и тот добрей.
Храните царственное слово,
Для клятвы перед Богом то.
Коль зло тебя охватывает снова,
Остановись и не соделай зло.
Он всё свершит, Его участье
В делах любых не исключишь.
Царя же слово - слово власти,
Не скажешь: "что же ты творишь?"
Но, кто заветы соблюдает,
Не испытает в мире зла,
Ведь сердце мудрых понимает:
Всему свой срок, своя чреда.
А те, кто связь вещей не видят,
Накличут на себя же зло,
Самих себя они обидят,
И не поможет им никто.
Нет власти плоти над душою,
И не отвергнуть смертный гнёт.
Смерть унесёт тебя с собою.
И ложь бесчестных не спасёт.
Всё видел я. И обращались
Мои глаза на все дела,
Какие б только не свершали
Душа, уста или тела.
Бывало время в коем правил
Один другим во зло тому.
Но что по смерти он оставил,
Что дал он праху своему.
Коль нечестивцев хоронили,
В святые не пошли места.
Лишь дни прошли, о них забыли.
Что власть? И это - суета.
Назначен суд, увы, не скоро
Худым делам. И от того
Не взволновалось сердце вора,
Он не боится делать зло.
Коль грешник зла приносит много
Коснеют ум и сердце в нём.
Но знаю я: кто перед Богом
Благоговеет, день за днём
Неся добро как приношенье,
Того покроет Божья сень,
Но нечестивцам нет спасенья,
Когда приидет судный день.
Есть суета ещё такая,
И ей лишь место на земле:
Вдруг благородство получает,
Что ждёт бесчестье на суде.
А нечестивые смеются,
Их богомерзкие дела
Превыше правых признаются.
Но то и это - суета.
И восхваляю я веселье,
Поскольку лучше в мире нет,
Чем пир и лёгкое похмелье,
И непризнанье сердцем бед.
Лишь тот достоин восхваленья,
Кто всей душой возликовал
И в счастья миг, и в миг гоненья,
Что Бог под солнцем даровал.
Когда я сердцем обратился,
Чтоб мудрость вечную познать,
И ум без устали стремился
Дела земные увидать,
То я нашёл, что дело Бога
Безмерно людям велико,
И мы стоим пред Ним убого
От истин страшно далеко.
Коль Бога кто познать взалкает,
Напрасен будет труд его.
А если скажет кто, что знает,
То он не знает ничего.

                      9

Ещё душа моя хотела
Земные связи увидать.
И с тем нашла: Любое дело
И тот, кто знает благодать,
И кто от горестей страдает,
Во власти Божьей. И любой
Ни зла, ни блага не встречает
Во всём, что видит пред собой.
Всему и всем - едина участь:
И нечестивым, и благим,
Кто жизнь живёт смеясь иль мучась,
И добродетельным и злым,
И воздающим приношенье,
И не желающим воздать,
Кто любит клятв произношенье
И тем, кто предпочёл молчать.
Вот то под солнцем и ужасно,
Что участь людям всем одна,
И люди всюду и всечасно
Вступают на дорогу зла.
И их безумье наполняет,
И в ложный путь они бредут,
Но после, как и подобает,
Они к усопшим отойдут.
Кто не оставил ещё дома
Надежду льстит ещё свою.
Так лучше псу ещё живому,
Чем умирающему льву.
Живые знают - придет время.
Мертвец не знает ничего,
О нём всё предано забвенью,
Никто не скажет про него.
Ведь их любви и их страданья,
Их ревности и злобы нет,
Их нет ни в коем начинанье,
Что освещает солнца свет.
А потому, ступай без грусти,
В веселье ешь и в счастье пей,
Когда Господь с тобой прибудет,
Благоволя к судьбе твоей.
Прибудут же во всяко время
Одежды светлыми твои,
И чашу полную елея
Возлей на волосы свои.
С женой, которую полюбишь,
Всем счастьем жизни насладись.
В каких бы странах ты не будешь,
Ты вечно сердцем веселись.
Во всём есть свет Господней воли,
В твоих трудах, в твоей судьбе.
Что можешь делать, то исполни.
Не проклинай судьбу нигде.
Когда придёшь навек в могилу,
Что сможешь после сотворить?
Тебе там будет не под силу
Работать, думать и любить.
И обратился я, и видел,
Что не проворных славен бег,
Не храбрый - вечный победитель,
И не мудрец вкушает хлеб,
Не у достойных злато стремя,
И не искусному успех.
А есть для всех лишь только время,
И случай - только лишь для всех.
Ведь человек не знает срока.
Как рыбы попадают в сеть,
Как и парящие высоко
В силках уж скоро будут петь,
Так уловляются и люди,
Вослед за ними дети их,
Когда несчастье без прелюдий
Найдёт нежданное на них.
Вот, что ещё я заприметил,
Что показалось важным мне:
Был городок, каких на свете
Как листьев в осень на земле.
К нему великий царь приходит
И осаждает город тот,
Но тут мудрец-бедняк находит,
Как защититься. И сберёг
Он город малый от владыки,
Но ни один не вспомнил то,
И бедняка дела забыты,
И не восславит их никто.
И я сказал: ум лучше силы.
Но, что обиднее всего,
Пренебрежима мудрость сирых,
И не внимают слов его.
Когда мудрец вещает тихий,
Сильней влиянье кратких слов,
Чем крик безумного владыки
В толпе надменных дураков.
Орудья войн премного ниже,
Чем мудрых тихие слова,
Но, даже малость погрешивши,
Погубишь множество добра.

                      10

Способна дёгтя даже ложка
Испортить в бочке сладкий мёд.
Так глупость слов, хоть их немножко,
От мудрых почесть отпугнёт.
А сердце мудрых вечно право.
У глупости неверный ход.
И пусть глупец шагает браво,
Каким б путём он ни пойдёт,
Ему всегда неясно что-то,
Он не расторгнет вечный круг
В безумстве низкого полёта
И всем укажет, что он глуп.
Когда в начальстве гнев взыграет,
Не прячься в страхе никогда,
Ведь кротость сердца покрывает
Поступков горестных дела.
Есть зло, что я под солнцем видел -
То от властителей беда:
Кто низок, тот поставлен выше,
Низки достойнейших места.
И видел я, как, улыбаясь,
Воссел в седло надменный хам,
И как князья брели, шатаясь,
Подобно страждущим рабам.
Коль яму кто другим копает,
То сам в ту яму упадёт,
А, кто ограду разбирает,
Того укус змеи найдёт.
Передвигающий каменья
Своё всё тело надорвёт,
А, кто решил рубить деревья,
От них себе беду найдёт.
Коль топора тупится жало,
Иль не отточено оно,
То ты истратишь сил немало.
Исправит мудрость всё легко.
Коль змей укусит, без сомненья,
То помощь ведущих нужна,
Но, как и змея нападенья,
Так злоязычные слова.
Из уст мудрейших слово - благость,
Слова ж глупца ему ж во зло.
И, хоть в начале зла лишь малость,
В конце безумна речь его.
Так глупость много обещает,
Легко, всегда, везде, всего.
Но человека ум не знает,
Что будет после дней его.
И глупый быстро утомится,
Хотя видны во град пути.
Но в путь безумный не стремится,
Не зная даже как идти.
Горька страны могучей доля,
Когда безумства в ней царят,
Когда князья в своей лишь воле
И вечно пьют или едят.
Коль царь не ведает сомненья,
Князья едят не для еды,
А только лишь для подкрепленья,
То нет счастливее земли.
От лени крыши обвисают,
И небо видится в разлом.
Коль люди руки опускают,
То дождь затопит этот дом.
Пиры для радостей сердечных.
И сердце радует вино.
Но помни среди дней беспечных,
За всё в ответе серебро.
Ты на другого даже в мыслях
Не возводи нигде хулы.
Как знать, ему, быть может, птицы
Передадут слова твои.

                      11

Не бойся хлеб отдать другому,
То возвратишь сполна себе.
Всё будет, может, по-иному,
Когда беда придёт к тебе.
Коль облака бывают полны,
Тогда дождям на землю лить.
Коль дерева падут, не вольны
Мы их иначе положить.
Кто ветра ждёт, тому не сеять,
Кто ждёт дождя, тому не жать,
Как сможешь Бога труд измерить
И Божьи мысли разгадать.
А потому, трудись повсюду,
С утра иль в вечер, всё равно.
Не знаешь ты, что лучше будет,
Иль то и это - хорошо.
Приятно солнце видеть глазу.
Коль кто-то прожил много лет,
То пусть он не грустит ни разу,
Но пусть и помнит время бед.
Пусть помнит чёрные мгновенья,
Их будут многие лета',
Но счастье ль, горе - без сомненья,
И то, и это - суета.
Пусть веселится юных тело,
И сердце радость пусть вкуси'т,
И сотворят любое дело,
К чему их пылкий взор стремит.
Пусть будет сладко жизни лето,
Пусть это счастьем назовут,
Но только помни, что за это
Бог привлечёт их всех на суд.
И, уведя печаль из сердца,
И тело уклони от зла,
Поскольку юность, как и детство:
И то, и это - суета.

                      12

В дни юности не забывай Творца,
Пока дни горя не настали,
Пока, руками не укрыв лица,
Не возопишь: я жизнь влачу в печали.
Пока луна и солнце, звёздный сонм
Ещё горят для нас с небес могучих,
Покамест вслед за проливным дождём
Не набежали снова злые тучи.
В тот день охрана дома задрожит,
И воины согнут в волненьи спины,
И на току не станут молотить,
Поскольку мало в них осталось силы,
И помрачится смотрящий в окно,
И двери улиц будут запираться,
Все жернова вдруг встанут как одно,
И люди станут утром подниматься
По крику, не по пенью, петуха,
Дороги и высоту будут страшны,
И зацветёт миндаль, замрёт река,
Кузнечик замолчит, засохнут пашни ...
То человек уходит в вечный дом ...
И окружат его в дороге плачем,
Порвётся цепь златая с серебром,
Расколется горшок с питьём горячим,
Обрушится колодца колесо,
И в землю прах навеки возвратится,
И станет вновь он тем, чем был давно,
И к Господу дух тот час устремится.
Так человек навек свой дух отдаст
Тому, кто дал его на лета.
Всё - суета сует, - сказал Екклесиаст -
Всё - суета сует, и то, и это.

Екклесиаст же был превыше мудреца:
Не только знал, он раздавал познанья.
Он всё стремил изведать до конца,
Познать хотел все тайны мирозданья.
И много притчей людям даровал,
Стремясь предать изящность изреченьям,
А все слова, что в них он написал,
Верны и истинны без всякого сомненья.
Слова благих как острых игл редут,
Как гвозди вбитые умело,
И кто слова те в строки соберут,
Те сотворят Его едино дело.
Что сверх сего, от прочего истца,
Того беги. Хоть в книгах увлеченье,
Но составлять - не испытать конца,
Читать - для тела утомленье.
Внимай, вот сущность жизни всей:
Блюди завет, что дан от века
Храни Творца в душе своей,
Ведь в этом всё для человека,
Поскольку всякие дела,
Тех, кто страдал иль жил в почёте,
Кто полон милости иль зла,
Рассудит Бог в конечном счёте.